Смерть наполняет жизнь любовью.
Смерть говорит костлявым ртом: «Ты полюбишь снова, обязательно полюбишь».
Смерть даёт юридические основания Великой русской мечте.
На моём пороге была не Марина Михайловна и даже не Дед Морозный, а самый настоящий Александр Гумбарг, и мы встретили с ним две тысячи двадцать второй год в гордой двойственности: я решил не пить под стать гостю, мы поужинали, обсудили новости андеграунда, воскурили под взрывы салютов – я активно, Гумбарг пассивно – и он ушёл, а я лёг в постель и написал Марине Михайловне, я поздравил её с Новым годом, она отреагировала сухо, но вежливо, а всего через несколько дней я вынужден был написать ей: «Молюсь за тебя и твоих близких, ногастая, шлю лучи метафизической поддержки», – потому что в Казахстане грянул Кровавый январь, в родной Алма-Ате доктора Марины бушевали уличные перестрелки, а я даже не был уверен, что она не там, «Спасибо, – ответила доктор Марина, – близкие в порядке, сидят дома взаперти без связи и даже не знают ещё, что их страну вот-вот отправят прямиком в ад: от прекрасной Алма-Аты остались головёшки, она пополнила большой исторический список городов с подобной судьбой» «Всё моё сострадание тебе, Лисий Хвост» «Спасибо, но у меня сравнительно всё просто замечательно».
Теперь было ясно хотя бы, что она не там, и конечно же, я не писал этих событий для родного города Марины Михайловны, если ты, читатель, вдруг мог такое предположить, к тому же создание казахской современности, пусть она в чём-то и соприкасается с российской, лежит вне области задач российских писателей, наверняка с этим вполне справляются их современные Абаи, думая об этом, я открыл письмо от анонимного пользователя:
Рад, что ты жив и здоров, Маэстро.
Проверки уже прошли, насколько мне известно, но, скорее всего, они запросили у спецслужб доступ к твоим перепискам.
Волноваться тебе в любом случае не о чем, ведь это послание лишь подтвердит твою непричастность к случившемуся.
За меня не беспокойся, я уже в безопасной стране, меня им не выследить.
Когда я поднялся на холм, то почувствовал, что должен не останавливаться, и пошёл дальше.
Я шёл через лес, и вскоре мне захотелось есть.
Я находил и ел ягоды и грибы до тех пор, пока не стал видеть чудовищ.
Мне стало очень страшно, и я бежал, понимая, что сошёл с ума.
Лесник нашёл меня через несколько дней, привёл в чувства, отвёл к шаману их поселения.
Шаман поил меня отваром, делал ритуал, изгонял злых духов.
Когда изгнал, то меня отвели к другому человеку – военному, со стальными глазами.
Шаман сказал, что высшие силы предначертали мне идти с этим человеком и подчиняться с тех пор ему.
Военный отвёз меня на странную базу, которая была не похожа на часть, где мы служили, и я понял: больше не увижу родных.
Военный и другие военные спрашивали меня о моей жизни, от самого рождения до последнего дня, я долго писал на бумаге, они ещё спрашивали, я ещё писал.
Они почему-то заинтересовались тобой, Маэстро, спрашивали о тебе много, я писал.
Я стал жить в казарме с другими, кто не говорил – не немыми, Маэстро, я мог и могу говорить, просто больше не хочу, и есть другие, они тоже не хотят, мы нужны иначе.
Нас тренировали, обучали владению любыми видами оружия, боевым искусствам, ориентированию, слежке, бесшумным убийствам, международному шпионажу и осознанным сновидениям.
Через пять лет мне сказали, что передо мной стоит единственная задача, после выполнения которой мне дадут свободу, деньги, новые документы.
Я должен был найти тебя и следить за тобой до тех пор, пока ты не получишь данные сам знаешь о чём, а потом захватить их и передать им.
Я искал тебя долго и порой хотел бросить это занятие, но тогда они приходили ко мне во снах и мучили, заставляли.
Я боялся, что не смогу найти тебя, но они говорили, что найду, потому что мы с тобой в одном сне.
Я спрашивал, почему они сами тебя не найдут, они говорили, что потому что мы с тобой в одном сне, а они с тобой в разных снах.
Я нашёл тебя, как могло бы показаться, случайно: я увидел новости об исчезновении главреда и о новом шеф-редакторе.
Ты привёл меня в башню, я сделал свою часть и теперь свободен, как степной волк.
Так будет до самой моей смерти и далее.
Россия будет свободна от паразитов сознания.
Желаю тебе чутких ушей и крепкого лба.
Я молвил себе: «Спамеры вкрай ёбнулись», – удалил сообщение и открыл новое пиво.
Казахские беспорядки поутихли, минуло Рождество, и мир погрузился в стазис – так я чувствовал по себе: дела шли лучше не надо, у меня водились кое-какие деньги, а то и свободное время, но я не ощущал себя живым, я словно с рассвета до заката плавал в каком-то мутном киселе забвения, не понимая, кто я и зачем, и только когда