Я не помню, совсем не помню, как мы пришли, хотя музыкальная школа Столярского была через дорогу. Но память об этом приходе выветрилась, не захотела оставаться. Слишком много подробностей вынужден я считать фоном. Я не помню распрей из-за пианино. Как и самого пианино не помню, его просто не было, была необходимость приобрести его для меня, после того как педагог в школе Столярского сказал маме: «Ваш мальчик как струна, я буду его учить».
И мама, ожидая совсем другой оценки, впала в отчаяние — куда поставить инструмент, если они его купят? Свидетельствую, поставить было некуда, ни от одного предмета в доме мы не могли отказаться, все нужны — нужнее пианино, важнее музыки, без которой, в конце концов, можно было обойтись, сколько на земле профессий без перестановок мебели, сколько возможностей избежать обольщения искусством. В конце концов, оставались книги, театры, куда она с охотой меня водила и где я мог слушать музыку, никому не мешая. Мог даже ползать с детьми в проходе на пыльном ковре одесской филармонии между рядами, пока на сцене играли «Шахерезаду» Римского-Корсакова. Я ненавижу «Шахерезаду», исполненную другими, не мной в зале филармонии на благотворительном концерте для детей, где в креслах дремали невыспавшиеся родители, а мы — несостоявшиеся вундеркинды — играли друг с другом, не поворачиваясь к сцене — администрация разрешала нам играть под Римского-Корсакова.
Надо было только не обижаться, что меня не будут учить музыке, а просто учиться ее слушать, ползая на четвереньках, протягивая ручонки туда, по направлению к сцене, чтобы не аплодировать, нет, — отобрать смычки или подуть в тромбон, присвоив музыку себе, пусть даже такую ненавистную как эта чортова «Шахерезада».
Бесперебойно, бесперебойно бьется сердце, накручивая на себя эти воспоминания, откуда мне помнить, с чего мне знать, почему меня не назвали Мишка-Импровизация? Я бы гордился этим именем. Остается только его присвоить. Но тогда разрушится фон, сама картина фона. Фон неподвижен и значителен, а тут он понесется за мной вприпрыжку.
Я должен израсходовать память. Мир качнулся, и я качнулся, мир встал на колени, и я вместе с миром. Мы с ним одно и то же. Только он об этом не знает и знать не хочет. Ему не до меня.
На стене подвала, мимо которого с тех пор я пытаюсь проскочить зажмурившись, на стене подвала, куда меня зазвали, стояла, разбросав руки, толстая Татка, смотрела тупо, будто забыла, что можно плакать, а в нее стучался всем телом сын дворника, заманивший нас сюда, чтобы мы не теряли времени зря.
Ловкий, долговязый, почти взрослый, он стучится в нее, стучится, я не вижу, что между ними происходит, просто понимаю, что запретное, потому что и они сами, и все мальчишки вокруг молчат в темноте. Я не знаю, как он решился, а она согласилась, наверное, просто взял за руку и привел, не уговаривая, нами же он решил прикрыться как живым щитом, когда обнаружат, обнаружат обязательно, потому что за каждым нашим шагом кто-то следит, возможно, даже отчим толстой Татки, преследующий ее домоганиями, о чем рассказала сыну дворника Таткина подруга, и он заторопился, чтобы опередить старого мерзавца, хотя его требовалось просто убить, а не размазывать Татку по стене отсыревшего подвала. Сколько же разрешает жизнь видеть и не дает забыть!
Происходило что-то бессмысленное, нам предлагалось это распутать, размотать, и мы, волнуясь до тошноты, вдумывались, вглядываясь в происходящее, не зная, что наверху, ожидая нас, уже стоят родители.
Вышедшим с поднятыми руками из гитлеровского бункера легче было сдаваться, чем нам. Те хоть знали, за что и какая им предстоит порка, мы же так ничего и не поняли. Но зато как нас потом гоняли по двору, не давая выскочить на улицу из подъезда, загоняя в квартиры, и кaк бил меня в первый и в последний раз отец за шкафом на постельном белье ремнем, и припадочные мысли — о том, что теперь это со мной навсегда, что я изменился сразу, в один день, безвозвратно, и никогда не стану прежним, — пришли ко мне. Что это было там, в подвале, так мне никто и не объяснил.
У Импровизатора было итальянское имя, ему дал его Пушкин, откуда он его взял?
Предположим Карраско, предположим Ченчи, Бенвенуто, Джакомо, о чем позже. Но свое заимствованное мной сейчас имя, возможно, даже Пушкину неизвестно.
Импровизатор умел делать из мухи слона. Он выходил на двор и сразу замечал любую малость — полковничиха в шелковом халате у крана, раскладывающая на обрывке газеты рыбью требуху для кошек; вечно готовая снова стать вдовой соседка подстригает очередного умирающего мужа, в прошлом — парикмахера, дремлющего в кресле, «волосяной пыли наглотался» — шептались в доме; сами кошки враждебной людям стайкой то ли пятятся, то ли приближаются из уборной; и свежесть утра, свежесть утра в пределах двора, пришедшая со стороны моря.
Так благовоние или вонь смердящая? Ответь, Бенвенуто Челлини, художник-бандит, что за двор это был — для импровизаций или убивающий всякую надежду?
Итак, моя любовная биография началась с подвала. Друзья по двору, те хотя бы вознеслись на чердак, не понимаю, как они от меня увильнули?
Их совратил артист миманса нашей оперы Аркадий, чем он их прельстил? Наобещал легкого безнаказанного пути, наверное. И они прошли через задницу миманса один за другим, беззаботно, будто и не делали ничего дурного. А меня вообще не коснулось, я был ни при чем. Все, что я видел,