Катя чувствует это спиной. Откуда-то с вокзала к ней приближается мужчина. Руки в карманах синих треников, псевдорыбацкая жилетка. Жилистые загорелые руки будто пришиты к белым плечам. Начинает издалека: сколько лет, где учишься, где мать работает, а батя, а где так измазалась, а хочешь, помогу отмыть, да ладно, я осторожно, а то смотрю, ты трешь неправильно, давай покажу, как правильно, тебе даже приятно будет, ой, че ты целку врубила, хватит ломаться, я, может, влюбился, а хочешь, сниму тебе гостиницу, да че ты, я все оплачу, будешь жить как королева, а я приходить иногда, ну как зачем, затем, буду приятно делать тебе, а ты мне, ниче, что ничего не знаешь, я тебе кассеты куплю, научишься, поняла, слышь, ты поняла, э, не понял, ты куда намылилась. Жилистые пальцы хватают Катю за запястье как цепкий рыболовный крючок. Катя на другом конце барахтается, бьет рыбьим хвостом, смотрит стекленеющими глазами. А тот только сильнее тянет и приговаривает: ну ничего, сейчас пойдем, я все как надо сделаю, ну все, ну все.
Катя не кричит, как воды в рот набрала. Только пытается вырвать руку из огромных мозолистых клешней, выворачивая ее почти до хруста в суставах. Рыбаки смотрят на нее водянисто и отрешенно, на их острых палках так же выворачиваются наизнанку и бьются плоские рыбины. Мужчина тянет ее к себе, и Катя вдруг вспоминает Костины пальцы между ног, удушливое хлебное дыхание, шершавую ладонь, закрывшую ей лицо, сжавшую скулы так, что ни звука не издашь. Вспоминает кассету, где за ритмичными движениями читается что-то жуткое и злое. И тогда у Кати набухает в животе червиво-склизкое, чужеродное, и она выпускает это из себя как крик, как просьбу о помощи.
Катина блевотина попадает мужчине на сандалии.
Мужчина матерится, отпускает Катино запястье, и тогда она бросается прочь по песку, зачерпывая его носами китайских шлепок, падая на колени и поднимаясь. Мужчина припускает за ней, и Катя, забывая все самые страшные истории про располовиненных девочек и мальчиков, прыгает под электричку, причалившую к автовокзалу. За электричкой город, отделение милиции, поэтому нужно успеть, нужно добежать. Катя неловким червяком проползает между колес, предназначенных для превращения таких вот кать в клубничное варенье, детское питание, она дрожит всем телом и бьется головой о висящий железный жгут, и на виске распускает горячие лепестки редкий в их полосе мак. Через целую вечность Катя вываливается наружу сначала только наполовину и еле успевает убрать ноги, когда электричка резко дергает всеми своими могучими суставами и трогается с места. Из-за угла автовокзала к Кате бежит милиционер.
Потом ее долго держат в местной дежурной. Спрашивают, сколько лет, где учишься, где мать работает, а отец, а где так измазалась, фу, обблевалась, наркоманка, что ли, а что там делала, если не ширялась, ну ничего, сейчас анализы нам сдашь, а зачем побежала, ты вообще о чем думала, когда под железный состав в движении лезла, что значит домогался, маленькая еще, чтобы домогались, что это за игру придумала, какие-то гостиницы, кассеты, сейчас родителям позвоним, будут штраф за тебя платить, че ревешь, а? че ревешь, а?
Катя шепчет: меня хотели изнасиловать. Все полоски горят красным. Катя устала, замерзла и хочет домой.
Мент хмурится и говорит: не придумывай. Сует Кате в руки бланк: заполняй вот. Пусть родители знают, что дочь у них малолетняя преступница, нарушающая правила безопасности на железнодорожных путях сообщения. И Катя заполняет. И думает, жаль, что ее в другой жизни сбила электричка. Лучше бы в этой.
Теть Надя подрабатывала в ларьке. Однажды к окошку подошел совсем школотрон, вытащил из кармана ствол и наставил на теть Надю. Пришлось отдать ему всю собственную наличку, ведь в кассе было по нулям. На следующий день снова вышла на работу. Жить же на что-то надо.
Юля
Катя просит быть к двенадцати.
Юля хочет курить и чипсов с крабами, и чтобы в пачке все были целые — с клешнями и усиками. Малая она их бросала в воду, думала, оживут. Но оживали только ее кошмары.
Она вылезает из постели, поправляет трусы, поправляет ночнушку, открывает шторы. Чистит зубы над грязной раковиной, сплевывает, полощет, сплевывает. Кричит Косте, чтобы убрал свои грабли, пинается, терпит. Она больше не жалуется маме — мама скажет, мол, Костя большой мальчик, ему положено. Костя говорит, что просто шутит. Волоски в одноразовой бритве похожи на тараканьи усы. Трупики тараканов в стакане с зубными щетками и под пузом ванны, куда на постой закатываются ватные палочки и мамины тампоны. Пыльные перекати-поле, пустые бутылки, почерневший вантуз.
Юля ждет, что снова начнется пожар, что мама опять не вернется домой, что ее спалят.
Она надевает белые абебасы и черную майку с принтом Титаника, где Ди Каприо и эта на носу, и такие, типа, мы свободны, нам на все насрать. Юле тоже на все насрать. Юля включает телик, щелкает, находит эм-ти-ви, поет хит ми бэйби ван мор тайм. В полный голос, чтобы Костя орал: малая, успокойся! Она знает только припев и движения: руки в стороны и мягко вниз, удар левой, удар правой, резко головой влево, вперед, поворот. Танец держит ее на поверхности липкого, мягкого. Юля двигается под музыку, только когда Костя не видит.
Однажды физрук на школьном дискаче вдруг закричал на весь актовый зал: девочки, ваша задача — под музыку совращать парней, — и из колонок полилась энигма, странная, зовущая. Юлина любимая. Она сразу забралась на сцену и стала извиваться, типа, танцует стриптиз. Костя, которого вызвали в школу как старшего, потом спросил: а че для меня не станцевала?
У Юли есть правило, порядок, который нельзя нарушать. Проверить карманы мамы, потом карманы этого, маминого нового, потом, если не видит, можно пробить карманы Кости.
Юля берет только ненужное. Забытое. Спрятанное в темноте. Правда, иногда оно совсем на виду. Как Катины сережки со стразами. Совсем одни на черной пластмассовой нежизни стола. Юля гладила их и утешала, качала на ладонях, согревала, отнесла домой и спрятала. Катя даже не заметила, спросила, сколько ложек сахара положить ей в чай. Три, потому что бог любит троицу.
Обычно Юля бьет себя по рукам, обычно Юля не ворует у подруг. Но когда форма предметов совпадает с формой ее пустоты, она не может удержаться, она прижимает их к груди и крадется вдоль стен, как розовая пантера. Прячет в ящик, запирает на ключ. Обычно Юля берет деньги, деньги легко исчезают — в карманах мамы, в карманах маминого очередного. У Кости брать опаснее всего, он пересчитывает. Но брать у Кости приятно и правильно. Тысячи хватит на три литровых отвертки и пакет мармеладных червей, чтобы блевать с привкусом малины и колы. Когда зарплата, можно взять две тыщи, а то и пять. Позвонить сначала Кате, потом Даше. Красться вдоль стен втроем, потом через дорогу, потом вдоль китайских гостинок [11] — в единственное на районе кафе, где стены кремово-ванильные, где на столиках белые салфетки, где официантка с красными губами улыбается и приносит три вазочки мороженого. С мармеладом и консервированными персиками. Катя радуется как малолетка, Даша начинает стучать ложкой по дну раньше всех.
Юлю торкает ощущение выкраденного у безрадостных дней праздника, ненастоящего дэрэ, на который приглашены только они втроем. Если Юля киношно разведет руки, девочки встанут за ней и поддержат. Стопроц. И тогда никто опять не уснет с сигаретой на диване, не случится пожар, не будет кричать мама, а прошлого отчима не повезут на скорой. И она не останется одна с Костей дома у Даши, задыхаясь, отпинываясь, боясь закричать.
Дашка спросила, что случилось.
Ничего, ничего, ничего, ничего.
Просто Юлина мама сказала: ночевать будем у Даши, но кроватей мало, так что Юля, Костя, спите на одной. Да не будет он к тебе приставать, придумала тоже.
Однажды Юля увидела на море выброшенную на берег медузу, огромную, как Костин шлем для мотика. Она лежала на берегу, уставшая и неподвижная, как Юля после Костиных рук, и в ее желейное тело тыкали палками дети. А их мамы голосили издалека: не трогай, она ядовитая! Юля хочет стать ядовитой. Хочет научиться жалить.