Втянув щеки как в рекламе, Юля втирает тонак, надевает кольца, красит ресницы в синий. Катя просит быть к двенадцати на рынке.
Это значит: грязный контейнер, полки от пола до потолка с цветными баллончиками фа, подвязанными бечевой рецептами бабушки Агафьи, нивеей, гарньером, чистой линией и прочими баночками, тюбиками, крышечками, которые зимой легко помещаются в рукав дубленки. Летом можно незаметно сложить шампунь или дезик в рюкзак, но не то, не то. Нет легкости, нет свободы. Есть долгие часы распаковки, принюхивания, споров, что ваниль круче шоколада. Еще можно подставлять сгиб локтя под струю освежителя и ждать, пока тело не наполнится прохладной анестезией, арктическим безразличием. Альпийская свежесть. Горная лаванда. После дождя. Юля попробовала их все — все равно что пускать лед по венам.
Раньше Юля любила садиться в узкий темный коридорчик между полками и читать описания разноцветных баночек, даже сама напрашивалась с Катей на рынок. Но сейчас Юля смотрит в окно и крутит большим пальцем колесико зажигалки. Порнушной зажигалки, на которой тетка трогает сама себя за буфера. Розовые, как на Катиной кассете.
Зажжется три раза подряд — Юля пойдет. Не зажжется два раза подряд — Юля останется дома и будет смотреть на тень от паутины, подрагивающую на сквозняке. Они с Костей три дня с утра до ночи белили стены, но запах так и остался. И Юле снится, как огонь ползет по ее животу, как ярко вспыхивают волосы и искры поджигают все вокруг: новый диван, шкаф с бабушкиным хрусталем, видик, который притащил мамин этот.
Катя еще сказала: вау, реально как после пожара! — Так был пожар, дура.
Катя любит, когда ничего не меняется. Любит притворно скулить: мам, ну что там, мам, ну покажи. Любит, когда Юля сидит рядом и размазывает по запястьям дорогой крем. Она сто раз распаковывала эти коробки, но мечтает распаковать в сто первый. Катина мама всегда поддается: открывает коробки с новым товаром и дает пощупать, понюхать. Потому что знает — это лучше, чем дочь потом тайком, дикой лаской будет лезть в баночки с кремами и гелями, тыкать в них грязными пальцами и оставлять невидимые следы вандализма. И что, что покупатели не заметят? Все равно Катиной маме неприятно — будто она сама откусила от каждого яблока и выставила их на продажу.
Юлю бесит, что Катя постоянно ее зовет помочь: то с уборкой дома, то в магазине. Как будто Юля прислуга ей или нянька. А Кате и правда нужна нянька. Катя никогда не смогла бы пережить пожар. У нее что-то сломалось бы или замкнуло. И все сгорели бы. Или утонули. Как тогда, на скалах. Юля не хочет к Кате, но Даша умотала на дачу с родней, оставила Юлю одну и без особого выбора. Поэтому Юля щелкает зажигалкой — ее последний шанс слиться.
Щелк. Сгорает паутина под потолком.
Щелк. Сгорает выбившаяся из топа нитка.
Щелк. Сгорает Катин волос, прилипший к Юлиной подушке.
Рядом на диване вытягивается Костя и щелкает пультом.
Щелк. Щекастый дядька бубнит про рост ВВП и стабилизацию рубля.
Щелк. Красивая ведущая с укладкой и губами рассказывает о том, как доходы граждан растут.
Щелк. Растущая роль России на мировой арене.
Щелк. Увеличение золотого резерва и рост цен на нефть.
Интересно, знает ли Юлина мама, как все классно? И почему тогда она без конца прыгает по мужикам, чтобы дома были деньги?
Костя говорит: смотри, малая, в великой стране живешь.
Юля закатывает глаза, говорит: ладно. Говорит: я пошла. Надевает сабо на платформе, с таких один раз упала — на всю жизнь дура. Красит губы розовым блеском, смотрит на часы, проверяет пачку парламента на дне сумки. Снова смотрит в зеркало — зеркало подсказывает, что к синим ресницам нужны цветные сережки. Желательно со стразами. Открывает, надевает, закрывает. Хлопает дверью. Пока-пока.
На улице Юля снова щелкает зажигалкой. Ей не дает покоя вертлявая скользкая мысль-головастик, которую никак не ухватишь, не поймаешь. Юля забыла о чем-то таком, о чем нельзя забывать. Эта чесотка в голове отвлекает Юлю от важного — быть начеку, смотреть под ноги, где асфальт изрыт угревыми рытвинами, как кожа маминого очередного. В этих ямах застревают и буксуют японские иномарки. Юля тоже буксует, обходит каждую неровность по четко очерченному контуру, будто вырезает ножницами — вжик-вжик. Ну что, навернулась со своих ходулей? — спросит Костя. Иди в жопу, — скажет Юля. В этих сабо Юля почти одного роста с Костей и почти его не боится.
Юля, конечно, опаздывает, но не сильно. До рынка в кроссах пять минут, на Юлиных платформах — все пятнадцать. Но ничего, Катя подождет.
На рынке сложно по-настоящему заскучать, там каждый день — немного праздник.
Юлина мама покупает на рынке хлеб, молоко, семечки, макароны на развес, подсолнечное масло, резиновый коврик в ванну, сабо Юле, крем для рук, мыло, шампунь, «лизуна» в баночке, надувной круг, хлебницу, солнцезащитные очки, новую расческу… а топик сама купишь, Юля, вон какая уже вымахала, че мне с тобой по рядам тереться.
У топика рукава в сеточку, в нее Юля ловит взгляды продавцов — темные, подводные. Юля ныряет поглубже и неспешной медузой плывет вдоль китайских рядов, и над ней ветер надувает синий брезент, гонит волны в полумрак прилавков с батарейками, кепками, наручными часами в форме покемонов и топиками с Титаником. Если Юля расставит киношно руки, китайцы на них навесят фенечки, резиночки, браслеты из цветного пластика, розовые, зеленые, красные, радужные. Зазовут в прохладный грот раздевалки, где босиком на картонке она не сможет сбросить их руки с плеч и коленей. Рынок — это море. И на его дне есть акулы, скаты, осьминоги.
Самые опасные морские чудовища обитают в глубинах развалов нижнего белья и купальников. Каждая девчонка хоть раз туда заплывала. Ведь если ты не лохушка, у тебя в гардеробе должно быть не меньше десяти пар стрингов. А это значит задерживать дыхание, когда запускаешь руки в разноцветную синтетическую гору. Это значит уворачиваться и ускользать, вертеть хвостом, но осторожно. Это значит улыбаться, когда слышишь «красивая куня» и «я твоя друга». У Юли дома целая полка неудобных китайских стрингов, но купленных — всего две пары.
Юля с особой гордостью носит джинсы со стразами на поясе и ляжках, такие низкие, что видно резинку трусов. Самая красивая куня — это про нее.
Катя что-то строчит в тетради, когда Юля заходит в контейнер. Окидывает ее быстрым взглядом, отворачивается. Говорит в пол: мать вернется после обеда, мне одной скучно.
Юля показывает фак. Катя отвечает факом, протягивает теплый спрайт, смотрит не на Юлю, а вскользь, как будто на противоположном стеллаже со стеклоочистителями и растворителями жира вдруг включили дикого ангела. Юлина мама при звуках камбио долор сразу в кресло вмораживается, прям как Катя в пластмассовый стул.
— Фу-у-у-у. Есть чипсы?
— Вот, есть с беконом.
— А крабовые че?
— А крабовые всё.
Раньше самой красивой во дворе была Катя с ее широкими цыганскими скулами на бледном круглом лице, с ее челкой цвета липового меда и черными глазами, блестящими, как свежий гудрон. Мужчины оборачивались вслед Кате, придвигались к ней в очередях, звали красотулечкой. Но у Юли уже начала расти грудь, а Катя так и ходит плоскодонкой.
Юля садится за прилавок, не глядя водит пальцем по цифрам в журнале продаж. Катя распаковывает новый товар, достает шампунь с запахом дыни, открывает, втягивает носом химозную отдушку, протягивает Юле, достает шампунь с запахом экзотических фруктов, тоже протягивает Юле. Экзотические фрукты — самый популярный запах, но всегда разный, и в этом совсем нет смысла. Как если бы крабовые чипсы всегда были разные — полный бред. Краб всегда краб — клешни, ноги…
Китаец своими клешнями гладил Юлины ноги. Китаец сказал: красавица, штору держать нада. Юлина мама сказала: купишь топ сама. Сказала: сама справишься. Но Юля взяла Катю. Топ подошел сразу. Но она, дура, решила к топу примерить шорты. Встала на холодную картонку, стянула абибасы. Это было до скал или после? Юля не помнит. Юля помнит, что Катя куда-то отошла. Опять. Опять бросила, нырнула в глубокую тень между рядами. А Юля топчись босиком в углу, зажатая между китайскими шмотками и давящим лыбу китайцем, и извивайся, чтобы чужие руки куда не надо не залезли. Юля тогда ничего не сказала, а хотелось кричать: овца, овца, дура! Мы же вместе пришли, блин! Я думала, мы вместе! Вместе! А потом Катя вынырнула рядом с красивыми сережками в ушах. Со стразами.