Юля стянула шорты. Юля стукнула по жадным клешням. Юля натянула обратно абебасы. Юля сказала: только топ, сдачи не надо. Юля смотрела на сережки и не могла оторвать взгляд.
Катя могла спросить: Юль, что случилось?
Юля бы ответила: ничего, ничего, ничего.
Просто женщина на Катиной порнокассете улыбнулась Юле, как бы говоря: а что, если Костя однажды не остановится? Китаец вот останавливаться не хотел.
Юле адски хочется курить, но она терпит, ищет глазами подходящий шампунь, находит, мысленно кладет его в сумку. Юлю не мучает совесть, она считает, что Катиной маме слишком повезло — легко ведь могла стать еще одной куней на зарплате у одного из «э, карефана-а-а». Сидела бы на солнцепеке, отгоняла рукой мух, помогала хамоватым теткам примерять быстро выцветающие китайские купальники. А владелец точки вился бы вокруг, чтобы пихнуть, накричать, облапать. Рынок — это море, и кто-то должен тонуть, такие правила. Но не тетя Света — она сама по себе в прохладном спасательном контейнере с электричеством и радио. И продает она не трусы XXL и тесные стринги, а цветочные поляны, полынные рецепты, фруктовые брызги.
Катя смотрит мимо, протягивает очередной шампунь как бы не Юле, а ее двойнице, чужой им обеим, незнакомой девке. И Юлю это бесит. Лучше бы смотрела своими огромными черными глазами, вечно на мокром месте, чтобы Юля говорила: че пыришься. От Катиного взгляда у Юли всегда чешутся руки. Этот взгляд нажимает на потаенный рычаг, о котором Юля без Кати никогда бы не узнала. Вот Катя садится рядом, накручивает на палец бесцветную прядь, и у Юли сами собой оживают руки, ноги, ей хочется щипаться, кусаться, лягаться, нажимать побольнее, напрыгивать и колотить. Две чокнутые, — говорит Даша. Вы чо, лесбы? — спрашивает Костя. Катя что, опять у тебя ночевала? — удивляется мама.
Юля отпинывается словами, она не такая. Это просто Катя. Это Катя ее доводит.
К обеду двери контейнера накаляются докрасна. Юля берет крем с запахом папайи, капает на ладонь, растирает по плечам и икрам. Типа, втирает крем против загара. Типа, они на пляже. Покупателей нет, Катина мама придет и отпустит их на Китайский. Катина мама не знает про скалы, никто не знает. А ободранные ноги и руки — это Юлька в лесу поскользнулась. Юль, ну ты под ноги смотри в следующий раз. — Да, теть Света.
Катя считает кассу и незаметно щурится на Юлю. На Кате джинсовые шорты, розовая майка, тушь слегка потекла от жары, русая челка налипла на лоб. Солнце выжигает брусчатку у порога до ослепительной белизны. Тень от контейнера кажется черной и глубоководной, долетевший с моря ветерок играет зеленой оберткой дынного мороженого. Люди медленно идут мимо, подрагивая очертаниями в горячих потоках. Мужчины без маек, женщины в футболках и топах, подкатанных по самый лифчик. В гараже туда-сюда водит головой вентилятор, чайной ложкой размешивает горячую клейковину воздуха. Радио шипит про девочку с плеером, девочку с веером. Катя подпевает с закрытым ртом.
Юля говорит:
— Кать, харэ мычать. Пойдем курить!
— Мама ша придет, спалит.
— Не спалит, эта тропическая химоза че хочешь перебьет.
— А как же магаз? У меня нет ключей.
— Да мы тут за углом, че ты как я не знаю.
Я и сама сходить могу.
Юля смотрит, как Катин взгляд носится из угла в угол, как таракан, которого чуть не прихлопнули тапкой. Карабкается по витрине к кассе, торопится к ведру со шваброй в дальнем углу, водит черными зрачками-усиками по раскаленным железным ставням.
— Ладно, я прикрою, — говорит Катя. — Типа, обед.
Всего пара шагов, и они стоят в тени контейнерного ряда, пуская дым и рисуясь. Жар от стен плавит голоса. Женщины их не замечают, мужчины оборачиваются и трогают глазами. Юля захватила с собой крем и трет руки и шею.
— Жесть, понюхай, ваше не воняет!
— Да. четко. Оставь мне тоже, а то ты увлеклась.
— Кать, ты че, крем зажала?
— Забей, куплю его тебе.
— Да я сама куплю, блин, я не бомжиха.
Катя хочет что-то ответить, но тут ее глаза становятся большие, как тарелки для микроволновки. Юля смотрит туда же, куда и Катя, и видит Катину маму, которая заходит в контейнер. Юля тушит сигарету, натирает Катины руки кремом, принюхивается, натирает Катину шею кремом и немного трет кончики волос. Достает подтаявший орбит, кладет две подушечки на язык, протягивает две Кате, та трясется. Тогда Юля щиплет Катю за плечо, сильно сжимает локоть, заглядывает в глаза:
— Не ссы, скажем, что вышли за водой.
— Ну да, а где вода?
— Выпили.
В контейнере вибрирует воздух, Катина мама считает деньги в кассе, бумажку за бумажкой, копейку за копейкой, не смотрит на Катю, говорит:
— Катюха, ну и что это значит? Где это ты шароебилась?
— Да мы за водой…
— Японский городовой, Катька, совсем, что ли? А если бы нас ограбили?
— Теть Свет, ну не ограбили же?
— Нет.
Тетя Света прекращает считать кассу и удивленно смотрит на Юлины сережки.
И тут Юля понимает, что надела те самые, со стразами.
Катя говорит:
— Мам, ну ладно. Мы пойдем.
И Юля чувствует, как все тело охватывает огонь.
Солнце царапает кожу горячей наждачкой. Юля говорит Кате прости. Катя пожимает плечами, мол, проехали. Они не идут на Китайский. Че-то влом, — говорит Катя. Но Юля знает, что Катя просто поджала хвост. Не хочет возвращаться на место преступления. Короче, ссыкло.
Катя будто читает Юлины мысли и говорит: пойдем на Вторяк? Купим яблочную отвертку, покурим, поугараем. Пацанов подцепим. Катя говорит: хватит сидеть по пади кам, вечно на палеве, ни выпить толком, ни покурить. Сегодня мы будем звездами, нас все увидят и будут хотеть. Пойдем?
Юля толкает Катю и кричит: красная машина!
Юля придумывает правило на ходу: кто засечет больше красных тачек, тот решает, как они проведут остаток дня. Юля уже знает, что Вторяк, этот зажатый между сопками и пивной «Чпок» микрорайон, лежащий в тени Первого Южного, поджидает их с Катей глубокой холодной ямой, как те, в которые проваливаются на море дети — с головой. Прямо под носом у родителей. Ей об этом сказали тени длинных торговых рядов, когда они с Катей бежали к выходу с рынка, толкаясь, бодаясь и хохоча.
Еще Юля знает, что Катя простила Юлю сразу и навсегда. Да и че ей эти сережки, реально? Ей батя оттуда сколько угодно цацек и косметоса привозит, буквально осыпает Катю заграничными подарками, со стразами и без. Если бы Юля попросила, Катя бы ей эти сережки просто отдала, но это было бы не то, не так сладко. Тем более Кате этот цвет совсем не идет. Считай, Юля ей одолжение сделала. Чел из окон ей бы сказал: Катерина, ну что вы тут развели лужу, смотрите, как для вас старается подружка.
А вот у Юли обида на Катю серьезная. Такую ковшом не вычерпаешь — все равно останутся на дне гадкие мутные потеки.
Как простить Катю за то, что не закричала?
Не схватила Юлю за руку и не попросила: давай убежим? Позволила Косте превратить свои белые руки в коряги, свой теплый живот в камень.
Повесила на Юлю вину, которая тяжелее камня, уродливей коряги.
Юля не знает. Не знает. Не знает. Юля поддается Кате.
Над их головами стрижи пришивают облака к небу быстрыми точными строчками. Улица топорщится пышными тополиными хвостами и тащится в сопку тяжело и лениво. В киоске нет яблочной отвертки — только апельсиновая.
Счет красных тачек: Юля — три, Катя — четыре.
Катя ведет Юлю в дальние дворы Южного.
Закатное солнце срывается с листьев и вплетает рыжину в ее каре. Катя похожа на леденец. Юля после длинных солнечных дней приморского лета — горячий шоколад. Они спешат в капкан Второго микрорайона, чтобы он поймал их и скрыл от лишних глаз за пятиэтажными челюстями.
Подводные ямы не образуются случайно. Сначала приходит большая приливная волна, поднимая мягкий песок, закручивая его в водовороты. Потом наступает отлив, выскабливает дно ям, присыпает песчаной взвесью, делает их глубже и незаметнее. Нулевые с короткими топами и стразами, спущенными почти до лобков дешевыми джинсами, сочащейся из экранов и приемников наготой снесли всем башни приливной волной, накрыли фантазией, что мир — это яркий клип на эм-ти-ви, поэтому, малая, давай — лети! беги!