Казалось, прилив будет длиться вечно, но под ногами, невидимые в сиянии блесток и слепящих вспышках лазеров, уже закручивались вихри глубоких кратеров.
Юля чувствует эти вихри расчесанной корочкой на загорелой коже. Но молчит. Не подает виду. Забивает хуй. В конце концов, кому нужно осторожничать, когда тебе четырнадцать и в тебе гулко стучит самая свежая, самая яростная кровь?
Никому. Верно?
Верно?
Когда вокруг не остается никого, кроме Кати у Юли и Юли у Кати, они идут на детскую площадку в самом центре Вторяка. Под китовье пение пустых качелей Катя достает апельсиновые отвертки. Юля закуривает сначала одну сигу, потом сразу вторую — от еще тлеющего бычка. Чуть подпаливает прядь, которую ветер бросает на покрасневший от Юлиного дыхания уголек. Протягивает Кате сигарету. Та доверчиво улыбается Юле в ответ.
Может, она плохо читала тени, вела лезвием ножниц по ложным предчувствиям? Может, они шептали Юле не про ямы, а про «я-мы»? Может, они с Катей как-то все разрулят и с этого дня снова станут лучшими подружками? Как в детстве, когда Катя спрашивала, кто водит, и Юля всегда говорила: я!
Над ними прохладно раскачиваются корейские сосны. Темные иголки складываются на земле в тревожные иероглифы, Юля стирает их носком сабо, посыпает пеплом и окурками, не читает, но чувствует. Будет беда.
Отвертки выкручивают девочек на максимум, шипят на языке. Врезаются в мозг. Крутят и разгоняют. Воздух вокруг Юли покрывается морской рябью, сверкает в лучах заходящего солнца. Катя ложится на стол для пинг-понга, раскидывает руки морской звездой. С левой ноги соскальзывает сандалия. Из подъезда ближайшего дома выходят двое мужчин и дырявят желтое тело вечера черными майками в сетку. Катя говорит: прикинь, они к нам? Черные тени сосен стелются по земле злыми волнами: не ходи, не ходи, не ходи.
На небе загорается первая звезда. Катина. Всегда все Катино. Юля не отвечает Кате, только морщится.
Мужчины подходят ближе, и Юля видит капельки пота на красных загоревших лбах. От них несет Костей: заношенными носками, бутерами с вонючей колбасой, вчерашним перегаром. Первый повыше. Второй в темных очках.
Первый говорит: привет, девчонки!
Второй: угостите сижкой?
Первый говорит: откуда такие красивые?
Второй: я присяду?
Первый говорит: а у нас дома вино остывает!
Второй, гладя коленку Кати: у меня там колонки огромные, можно потанцевать. Ты танцуешь?
Первый говорит: тут недалеко. Хотите с нами?
Катя смотрит на Юлю, будто Юля держит за спиной огромный торт, утыканный свечами. С днем нарушения всех правил, Катя! Не ходить в незнакомые районы. Не говорить с незнакомцами. Не переться к ним домой.
Юля хочет сказать: это больше не игра. Катя, это давно уже не игра. Но вместо этого резко закидывает голову назад и жадно допивает остатки оранжевой пены, пустую банку бросает на иголки-иероглифы и говорит: пойдем. Катя только смеется. Второй кладет руку ей на бедро и так и не убирает.
Идти и правда недалеко. Первый галантно открывает дверь подъезда. Второй обнимает Катю. Сожженный почтовый ящик смотрит на них с укором, мол, куда прете, овцы тупые.
Хата у мужиков обычная. Прямо кухня, налево гостиная, она же спальня. На кухне еще один мужчина и две тетки поют про серый снег. Первый победно поднимает руки — в каждой по бутылке водки. Люди на кухне как будто не замечают Юлю с Катей. Или просто ждут, когда девочки исчезнут, как и положено девочкам, которые нарушают правила. Катя спрашивает: а где же вино? Первый говорит: пойдем покажу — и уводит Катю на кухню.
Юля идет в гостиную, она же спальня, второй плетется за ней. Он кажется Юле пьянее, чем был на улице, крупнее, опаснее. Когда второй снимает темные очки. Юля вздрагивает. Под правым глазом второго созрела спелая вишня фингала, а глаза серые и холодные. Как у Кости.
У Юли и Кости разные отцы. Костин даже не знает о сыне, Юлин о дочери знает и скрашивает ее дни своим отсутствием. Костя — кровь с молоком, широкие плечи, голова задевает дверные проемы. Юля — тонкая, смуглая, почти черная, будто подкидыш. Чурка, — говорит Костя, хватая ее за плечи. — Чурка! Чурка! И лезет своим лицом в Юлино.
Второй Юле не очень рад, видимо, тоже видит в ней чурку, черномазую. Вы вообще там в своем Чуркестане моетесь? — спросила как-то Юлю базарная тетка, отрезая огромным ножом куриные ножки от лежалых пахучих куриных тушек. Каждое ее движение волновало рой мух, кружащий над ней огромным рыбным косяком из передачи с Кусто. Юля кинула деньги в кровавогрязевую чачу под ногами тетки и ушла. Подмойся, гнила.
В углу пустой и какой-то недосказанной комнаты — компьютерный стол. На нем пентиум и магнитола. Колонки и правда огромные. Второй садится за стол и хлопает по коленям. Юля достает из сумки еще одну отвертку. Ей нужно не думать про Костю. Ей нужно кружиться на коленях второго.
Руки второго ползают по Юле. Щупают ее, как мясную тушу на базаре. Проверяют, где больше мягкого, съедобного, теплого. Юля щелкает треки и поет мимо нот. Но когда пальцы второго начинают расстегивать ее ширинку, она замирает. Все становится контрастнее и четче. Тиканье настенных часов — жесть, почти вечер! Катин пьяный смех на кухне — снова Катя прыгнула в опасную воду, и Юля за ней. Теперь тащит Юлю течение в подводную яму, и никто ей не поможет. Опять. Спасение утопающих дело самих утопающих.
Вдруг жестокая мысль приходит Юле в голову — а я уйду! Оставлю первому-второму Катю и уйду. Сама виновата, сама липла, сама канючила, сама прижималась, сама себя мучила, сама оставалась с ночевкой, сама попрошайкой смотрела, сама повелась на уловки, сама же. сама же хотела.
Сука не захочет, кобель не вскочет? Верно?
Верно???
Мне надо в туалет, говорит Юля, застегивая ширинку. Второй с силой вдавливает пальцы между бедер, так что джинсовая ткань трещит, так, что Юле становится больно. Смотрит внимательно, как Костя во время очередного «упражнения». Юля делает вид, что ей хорошо. Изгибается, гладит загривок второго. Тот ослабляет хватку.
Юля говорит: за любовь — и чокается с его бутылкой водки.
Второй говорит: за афган и пацанов — и засасывает горло бутылки, будто она Юля. Его руки расслабляются, и Юля снова говорит, что ей нужно в туалет. Второй кивает — валяй.
В туалете у Юли вдруг стреляет резкой болью в животе, и она скручивается на полу, боясь пошевелиться. Второй барабанит в дверь, мол, скоро ты там, малая? Юля кричит, мол, я по-большому, отвали. Слышит шаги и напряженный бубнеж второго — ушел обратно в комнату. Стягивает трусы, там кровавые медузы в кровавом море. Юлины первые месячные. Теперь точно — только бежать.
Юля на четвереньках ползет в прихожую и шарит в темной куче резиновых китайских тапок, заношенных сандалей и дырявых кроссов. Свет включать нельзя, иначе придет бабайка. Сабо оказываются на самом дне, укрытые водорослями чьих-то длинных шнурков.
Юля смотрит сквозь мутное стекло кухонной двери и видит Катю и первого. Они сосутся. Руки первого задрали Катин сарафан и мацают ее за жопу, аккуратно разделенную на две половинки красными стрингами. Незнакомый мужик и две тетки молча бухают и пялятся. На Юлю никто не смотрит, для них она уже исчезла.
Тогда Юля проверяет карманы зимних курток, ветровок и кожаных плащей, которые висят тут же в коридоре пустыми боксерскими грушами. Сто рублей, тысяча и три пятисотки. Юля купит прокладки и мармеладки со вкусом кока-колы, чтобы протрезветь и запах изо рта убрать, а то Костя совсем озвереет, если учует, что сестра пьяная. Крем с ароматом папайи Юля умыкнула еще днем. Потому что Катя довыебывалась.
И еще надо купить хлеб и банку мазика, старая почти все.
Юля засовывает купюры в лифчик и тихо проворачивает ключ в верхнем замке. В спину стреляют свинцовым «стой!». В дверях кухни застыла Катя и глядит напуганной кошкой. Из зала орет второй: вы че, охуели, куда?
Первый вырастает за Катей и бычит спину, но Кате не до него. Катя смотрит на Юлю. Я думала, мы вместе, — читает по губам Юля и щелкает нижним замком. В огненном предзакатном свете сережки в се ушах вспыхивают цветными лампами на танцполе.