— Беда не приходит одна, — проговорила Лана, хоть и сомневалась, что миссис Вагнер что-то знала о бедах. Она казалась человеком с безоблачной жизнью.
— Зайдете с утра на завтрак? Не хочу, чтобы вы оставались совсем одна. Да и ваш отец был нам как родной.
Лана была не в настроении общаться, но не смогла придумать подходящий предлог для отказа.
— Спасибо. С радостью.
Все происходящее казалось печальным сном. В тот момент к дому Вагнеров подъехала большая сверкающая черная машина. Из окна высовывалась огромная собака; ее розовый язык развевался на ветру. Девочки бросились навстречу автомобилю.
— Фред приехал, — сказала Ингрид и помахала мужу так радушно, будто не видела его несколько недель.
Лана попрощалась и торопливо ушла в дом, где стало уже темно. Прежде чем прочитать письмо, она должна была поесть. Кто-то убрал все продукты из холодильника, и в шкафах на кухне почти ничего не осталось, но ей удалось откопать банку тунца и пакет старых соленых крекеров. Она спугнула тростникового паука. Вот по чему она точно не скучала, уехав из Хило. На полке стояла большая бутылка джина. Лана почти никогда не пила, но решила налить себе стаканчик. Почему бы и нет?
Через десять минут она захмелела и прилегла на низкую кушетку с письмом в руке. Дернула за веревочку, чтобы включить свет.
Моя дорогая Лана!
Если я тебя не дождусь, хочу, чтобы ты знала главное: я никогда не переставал тебя любить, ни на одну секунду, минуту и день. Хотел бы я, чтобы глупые ошибки можно было не совершать, но что случилось, то случилось. Об этом я жалею больше всего на свете, и вот мой тебе совет: люди и любовь всегда должны быть на первом месте. Плевать на обстоятельства. Плевать на глупые идеалы. Я точно это знаю. Голова болит, а мне столько всего хочется тебе сказать. Просто знай: ты всегда останешься моей маленькой дочкой.
P. S. Загляни в свою любимую книгу.
И это все? Лана перевернула листок. Должно быть что-то еще. Но на обороте ничего не было. Будь осторожна? У нее пересохло во рту. А что насчет дома? Каждую клеточку ее тела охватила жгучая потребность узнать, что происходит. Она пробежалась глазами по корешкам на книжной полке. «Воспитание Генри Адамса», «Прагматизм», «Шум и ярость», «Теория структур». Она встала, подошла к полке, вдохнула пыльный запах книг. Там были и ее детские книги: «Всадники багряной полыни», «Тайна старинных часов», «Таинственный сад». Она открыла каждую из них и пролистала, хотя ни одна из этих книг не была ее любимой. Дрожащими руками она переворачивала страницы. Там ничего не было. А потом она взяла с полки «Зов предков», и из книги выпал маленький листок бумаги.
Лана подняла его. Это был рисунок; девочка сидела на пятнистой лошади, а вокруг роились пчелы, а может, светлячки. Она не помнила, как рисовала это, но рисунок, безусловно, принадлежал ей. Что она ищет? Ее тревожила секретность отца, и она уже была готова прекратить поиски, просмотрев несколько рядов книг, но потом на нижней полке в заднем ряду за двумя другими книгами заметила «Волшебника страны Оз». По коже пробежали мурашки. В детстве она так любила эту книгу, что, дочитав до конца, перелистывала на начало и начинала читать снова.
Она раскрыла книгу, и ей на руку выпал пухлый конверт из коричневой бумаги, набитый документами. «Хале Ману», — гласила надпись на конверте. Дом птиц. Она невольно улыбнулась. Джек любил птиц, и Лане передалась эта любовь; с малых лет она знала названия всех гавайских птиц в лесу. Она подошла к столу и вытряхнула содержимое конверта: сложенный чертеж дома, выполненный грубовато, но изящно; листок бумаги с инструкциями, как добраться до места от лавки Кано у подножия вулкана; ключ и кусочек картона, на котором было написано:
Когда придет время, дом будет открыт всем гостям.
Оранжевый свет лампы заливал комнату; мотыльки бились крыльями о сетчатую дверь. Она не знала, сколько времени смотрела на записку. «Когда придет время». Вспомнились слова Ингрид: отец обещал рассказать о своем проекте, когда придет время. Неужели он построил дом и ничего никому не сказал? Да еще на вулкане. Она знала только одну лавку Кано. Все это казалось совершенно бессмысленным. Особенно окружавшая проект загадочность.
Может, отец волновался из-за цунами? Или ждал очередного извержения Мауна-Лоа [26] и опасался, что в этот раз лава дойдет до Хило и сотрет город с лица земли? Впрочем, было еще одно возможное объяснение, единственное, что приходило в голову: вторжение японцев, о котором все твердили в последнее время. То, что они сотворили с Китаем, не укладывалось в голове; город полнился слухами и газетными заголовками, и каждую неделю их становилось все больше. Странное предчувствие камнем легло на грудь. У отца было много друзей среди японцев; что, если он что-то знал? Она вспомнила газетный заголовок: «В выходные японцы могут нанести удар». Тем более следовало вернуться в Гонолулу; там стоял американский флот, там было безопаснее.
В голове роились сотни вопросов, но веки слипались; ее клонило в сон. Мир пошатнулся; ей казалось, что если она не приляжет, то точно упадет. Не почистив зубы, не переодевшись и даже не заглянув в ванную, она упала на пыльные простыни и свернулась калачиком. На матрасе осталась вмятина в форме тела отца, а в оглушительной тишине, стоявшей в доме, ей почудились стук его ножа по тарелке и звон кусочков льда в бокале. Комната внезапно наполнилась этими звуками.
Несмотря на усталость, Лана несколько часов пролежала без сна, ворочаясь и плача. Она извинялась, переписывала их историю и признавалась отцу в своих противоречивых чувствах. Она сердилась на него за то, что он взял и умер, сердилась на себя, что вовремя не успела в Хило. Печальная правда заключалась в том, что она была худшей дочерью в мире.
Известия
7 декабря 1941 года
Хило
Лану разбудили петухи. На миг она растерялась, забыв, где находится; во рту словно кошки ночевали. Джин с тунцом оказались не лучшим сочетанием. Желудок урчал от голода; в висках пульсировала головная боль. Сегодня ей предстояло столько дел, что она велела себе не думать ни о чем до завтрака.
Она поднялась по ступенькам дома Вагнеров с букетом