Его голос ровный, но в нём слышится напряжение, как будто он с осторожностью подбирает каждое слово, боясь меня спугнуть.
— Я должен сказать ещё кое-что. Если ты подумаешь о том, чтобы… хотя бы дать мне шанс… то я должен сразу тебя предупредить: развод с Лейлой будет непростым. Я поэтому ничего до сих пор не предпринял в этом направлении. — Он криво усмехается, без тени иронии. — Моя семья будет категорически против. Её семья наверняка будет нам угрожать. Все они давно привыкли к удобной, красивой картинке. К роли, которую я играю. А я… — он качает головой, — я устал. Мне надоело жить в полсилы и быть частью обмана. Мы с Лейлой уже давно не имеем друг к другу никакого отношения, и я не хочу больше жить в этом притворстве. Я хочу жить… по-настоящему. Теперь я знаю, что это возможно.
Он поднимает глаза, и в этом взгляде нет ни давления, ни мольбы — только честность, почти болезненная.
— Все эти годы я обманывал всех вокруг. Окружающих, родителей, тебя… но больше всего я обманывал самого себя. Потому что все эти годы я знал правду, ещё восемь лет назад понял, что для меня есть только одна женщина. — Он делает паузу, словно боится, что следующее слово потеряется в остальных. — Ты.
В груди что-то вздрагивает — непрошенное, опасное, зародившееся внутри меня против воли.
— Мои чувства уже нельзя изменить, — продолжает Ярослав. — И я подозревал об этом уже давно. Их не изменить никакими браками, договорённостями, чужой волей, временем… ничем. Я думал, что смогу… что время размоет, вытеснит, сгладит воспоминания. — Он разводит руками. — Но ничего не получилось. И я устал делать вид, что я в порядке.
Он произносит это так тихо, будто боится услышать собственные слова.
— Я устал жить не своей жизнью, Рита. И если есть хоть малейший шанс… хотя бы крохотный, что мы можем быть вместе… я хочу идти к нему, к этому шансу. Я хочу идти к тебе.
Мои мысли и чувства закручиваются в тугой, дрожащий узел. Прикладываю ладони к груди, чтобы не позволить ему распуститься и поглотить меня целиком.
Потому что слышать — это одно. Принять — совсем другое. А поверить… это вообще из другого мира, в который я пока не могу шагнуть.
37
— Я понимаю, что просто не будет, но я всё сделаю, чтобы облегчить путь для всех нас. Я бы в любом случае этого захотел, даже если бы Матвей не был моим сыном. Я в любом случае захотел бы тебя, потому что всегда тебя хотел. Всегда сходил по тебе с ума, и ничего не изменилось. Даже когда был на тебя зол, не мог отвести от тебя глаз, не мог о тебе не думать. Но теперь, когда выяснилось, что у нас с тобой общий ребёнок, наш сын, у меня появилась надежда, что мы сможем не просто быть вместе, а стать настоящей семьёй, как хотели когда-то. И если ты согласна попробовать… Ради нас, ради нашего сына и ради Али и Тимы тоже, то я… твой. Я ваш, Рита. Всегда был и навсегда останусь.
Я не знаю, что чувствую в этот момент, мои переживания слишком острые и противоречивые. Хочется одновременно броситься Ярославу на шею и оттолкнуть его.
Однако я не успеваю даже задуматься о моих ощущениях, потому что из приоткрытой двери раздаётся голос сына.
— Ни фига себе…
Кажется, что воздух между нами пересекла молния и ударила мне прямо в сердце.
Мир сужается до узкой полоски дверного проёма, в которой виден мой сын
Матвей стоит на пороге, растрёпанный после сна, в пижаме, босиком.
Не знаю, как много он услышал, но явно достаточно, чтобы понять главное. Это очевидно по его лицу.
Широко распахнутые глаза.
Открытый рот.
Смесь шока и… восторга?
Я поднимаюсь так резко, что чуть не теряю равновесие.
Мгновенно пересыхает горло, будто я проглотила горсть песка.
— Матвей… — шепчу, но он даже смотрит не на меня.
Во все глаза глядит на Ярослава.
На едва знакомого мужчину, который только что назвался его отцом. А ещё признался, что любит меня и хочет стать семьёй.
Хочет быть вместе с нами.
Похоже, мне больше не нужно принимать решение, говорить Матвею правду о его отце сейчас или сделать это позже. Судьба приняла решение за меня. Правда, о которой я так старательно размышляла и которую откладывала, как горькое лекарство, вырвалась на свободу сама — громко, грубо, неожиданно.
— Я… я шёл сказать, что у меня болит рука… — говорит Матвей тихо, рассеянно, как будто пребывает в трансе.
Наклоняюсь к нему, заранее начинаю паниковать.
— Ты обо что-то ударился? В каком месте болит? Покажи скорее!
Матвей отмахивается.
— Уже не болит, кажется. Я просто не знал, как руку положить в постели, было неудобно, и я никак не мог заснуть. Пришёл к тебе, а вы тут… Ярослав, у тебя большие уши.
Впервые после появления Матвея я поворачиваюсь к Ярославу и смотрю на него. Он бледный как полотно. Замер в кресле и вообще не шевелится. Только смотрит на сына.
— Д-да… — Ярослав откашливается. — У меня всегда были большие уши. Меня в школе дразнили лопоухим, но потом я вырос, и они стали казаться… нормальными.
— Они и сейчас большие, — говорит сын со вздохом. — Меня тоже дразнили раньше. Мама сказала, чтобы я не расстраивался, потому что мои уши больше уже не вырастут. У тебя когда они перестали расти?
Ярослав растерянно хлопает глазами, смотрит на меня в надежде, что я ему помогу. Ещё не полностью оклемался после общения с Алей, а тут Матвей подоспел со своими научными вопросами.
Я бы, возможно, помогла, но тоже нахожусь в глубокой растерянности. Кажется, Матвей — самый спокойный и рациональный из нас.
— Я… не помню, когда мои уши перестали расти, но, по-моему, это случилось ещё в школе. В старших классах меня уже не дразнили, — хрипло говорит Ярослав.
— Ага, хорошо тогда, — отвечает Матвей задумчиво. — Ну… я почему спросил про уши… Если ты мой… это… отец… Короче, я слышал, что ты сказал маме.
Ярослав смотрит на меня с вопросом в глазах. А что я могу ему посоветовать? Матвей уже всё знает, и опровергать правду глупо и неправильно.
— Ага, хорошо. —