Она уже не кричит, а визжит, захлёбывается, будто в груди прорвало плотину. Неприятный звук её голоса режет слух, заставляет инстинктивно сжаться, словно защититься от него.
Её истерика разрастается, как пожар.
Лейла хватается за волосы, потом за края своего жакета, будто не знает, куда деть руки. Она то кидается к Ярославу, то отшатывается, то снова пытается ударить, и снова сглатывает слёзы, как будто задыхается ими.
Она кричит слова, которые сливаются в один поток боли, отчаяния и ярости.
Кричит о предательстве.
О том, что Ярослав разрушил её судьбу.
О том, что она отдала ему годы, молодость, энергию, а он… он всё равно выбрал не её. Всегда не её.
Она бьёт воздух, бьёт себя по плечам, бьёт его снова — уже слабее, уже больше плача, чем нанося удар.
Я будто приросла к земле, глядя как Лейла захлёбывается криками и обвинениями. Это всё слишком. Слишком громко, слишком больно, слишком близко к тому, чего я боялась долгие годы.
А ещё это слишком близко к тому, что я испытывала всего несколько секунд назад, когда почти поверила, что Ярослав меня обманул.
Мне больно, неловко, тяжело…
И вдруг в какой-то момент я понимаю: я не должна этого слышать.
Не должна в этом участвовать.
Это только между ними.
Меня накрывает острое желание уйти.
Делаю шаг назад. Дом за моей спиной — спасение. Дверь — линия обороны.
Я слишком многое пережила, чтобы снова оказаться в эпицентре чужой разрушенной жизни.
Делаю ещё один шаг, когда слышу голос Ярослава.
— Рита, нет! Пожалуйста. Не уходи.
Я оборачиваюсь.
Лейла резко отворачивается и перестаёт кричать, будто её выключили. Она тяжело дышит, стирает слёзы, но мне уже всё равно — весь мой мир концентрируется на Ярославе.
Он оставил Лейлу и подошёл ко мне. Стоит передо мной… не гордый, не яростный, не уверенный в себе, как обычно.
Выглядит сломанным, потерянным, но впервые — настоящим до глубины души.
— Рита… — Его голос дрожит так, будто каждое слово даётся ему с болью и с огромным трудом. — Ты мне нужна сейчас как никогда. Я ни о чём тебе не солгал. Ни слова. — Он делает ещё один шаг ко мне. Медленно, осторожно, как будто боится спугнуть. — Я… весь перед тобой. — Он разводит руками, словно демонстрируя то, что предлагает. Всего себя. — Я весь твой. Со всеми моими ошибками. С моими грехами. С тем, что я сделал неправильно. Всё, чем я был и что осталось, — плохое, хорошее, разрушенное — принадлежит тебе.
Моё дыхание сбивается. Я не готова. Не к этому. Не после того хаоса, что только что обрушился на меня.
— Не уходи! — просит он уже почти неслышным, сорванным голосом. — Останься для меня сейчас. Будь рядом.
Он делает ещё шаг.
— Так же, как я останусь только для тебя… на всю оставшуюся жизнь.
Я не дышу. Просто стою, и всё внутри меня переворачивается, будто кто-то взял моё сердце голыми руками и сжал.
Он говорит не о браке.
Не о предложении.
Не о красивых словах на фоне заката.
Он говорит о жизни.
О своей.
О нашей.
О том, что мы будем только друг для друга.
Это глубже и сокрушительнее, чем даже то, что мы испытывали в прошлом.
Каждая его фраза звучит искреннее, сильнее, честнее, чем любое «выходи за меня замуж», о котором я могла бы мечтать.
В юности я думала, что мечтаю о предложении, о кольце, о признании.
О том, чтобы однажды мужчина, которого я люблю, сказал мне:
«Будь моей».
Я была счастлива, когда восемь лет назад Ярослав сделал мне предложение.
Но сейчас…
Эти простые слова, произнесённые на фоне его разрушенной семьи, слёз, криков и правды, которую он выливает наружу как есть, без прикрас… Эти слова сильнее любого предложения руки и сердца.
Потому что на них нет красивой упаковки, только обнажённые чувства.
В них нет привычной, приторной романтики.
Нет обещаний, произнесённых на пике чувств, которые поблёкнут при свете реальности.
В его словах — готовность принадлежать мне полностью, без попыток спрятаться, оправдаться, переложить вину. И самое главное — он только что доказал это действием. Поступком.
И от этого становится страшно.
Восхитительно и страшно одновременно.
Потому что внутри меня рождается осознание, которого я очень боюсь.
Я всё ещё люблю Ярослава.
Даже сильнее, чем раньше. Намного более необратимо.
Один раз это чувство уже разбило мне жизнь, и сейчас это может случиться снова.
Однако я стою и смотрю Ярославу в глаза.
И не ухожу.
41
— Мам, вы чего тут шумите? — Матвей открывает входную дверь и высовывается на крыльцо. Мы с Алей телек смотрим, но всё равно вас слышно.
Лейла тут же подаётся к Матвею, её глаза сияют ненавистью. Она явно догадывается, кто он такой.
Мы с Ярославом синхронно встаём перед Матвеем, чтобы загородить его от Лейлы, и оказываемся стоящими рядом. Единым фронтом защиты.
Матвей протискивается между нами и поднимает на меня любопытный взгляд.
— Кто эта женщина? — шепчет, как будто считает себя невидимкой.
Смотрю Лейле в глаза и отвечаю сыну.
— Эта женщина нам с тобой не знакома. Она сбилась с пути и попала не туда, куда ей следовало приезжать. Она сейчас уедет, и я надеюсь, что она вскоре найдёт своё место в жизни. И будет счастлива.
Сын удивлённо моргает. Мой ответ явно показался ему более чем странным. Однако родители вообще очень странные люди, это известно всем детям. Закатив глаза, Матвей уходит.
Лейла стоит одна на подъездной дороге. Она словно сдулась. Ссутулилась, враз постарела. Выглядит потерянной и предельно несчастной.
— Столько вложено… и столько потеряно… — шепчет она чуть слышно. — Как же это несправедливо! А ведь у нас тоже есть дети. Говорю это на случай если ты забыл… — Горько усмехается, глядя на Ярослава. — Что будет с нашими детьми?
— То же самое, что и сейчас, — отрезает он. — И не устраивай драму из ничего, всё равно тебе никто не поверит. За последние три недели ты ни разу не поинтересовалась, как дела у Тимофея.
Лейла щурится, как будто присматривается к Ярославу, не узнаёт его.
— Как же я не заметила, что ты настолько безжалостный?
— Как же я не заметил, что ты настолько плохая мать? — парирует он.
— Нелюбимая жена и нелюбимая мать, — говорит Лейла шёпотом, опуская голову ниже.
Смотрю на Ярослава. Сейчас кажется правильным, чтобы он подошёл к