— Давид... за эти годы у меня могло быть десятки любовников...
— Замолчи.
— Я могла выйти замуж. Родить детей.
Его невидящий взгляд застывает, но сердце... сердце в груди бахает так, что вибрацией задевает и меня. Мы оба понимаем, что шанс добраться из нас тогдашних в нас сегодняшних был минимальный. Его не было, черт подери, но мы вместе. Я сижу на его коленях и вдыхаю запах его кожи и табака.
— Ты говоришь страшные вещи, Ксения... Но видимо... я родился под счастливой звездой.
Мне становится смешно. Обвив руками его шею я прижимаюсь к колючей щеке. Трусь, царапаясь, целую в место у уха.
— Мне все еще не верится.
— Мне тоже, — шепчет он, скользнув ладонями по моей спине.
— Но все равно страшно...
— Я не хочу, чтобы ты сомневалась.
— И мы не будем торопиться, да?
Давит издает глухой смешок и, боднув меня под подбородком, втягивая кожу, целует шею. Я зарываюсь пальцами в его волосы.
— Ну, ты... невозможного-то не требуй.
Я сглатываю. Внутри звенит от счастья, заставляя чувствовать одновременно трепет и страх. С нашим багажом пережитого просто не будет. И дело не в наших родителях, которые настроены скептично, и не в нашем окружении, которые покрутят у виска. Дело в нас самих и в том, сможем или нет мы отпустить прошлое.
— А ты не торопи меня, — стою на своем.
Губы Давида поднимаются к подбородку, прихватывают, а потом целуют. Я отвечаю, подставляя рот и выманивая его язык наружу. Пошло, горячо, так, как всегда было между нами.
Дыхание Росса сбивается, грудь вздымается часто и высоко, пальцы добравшись до затылка, хватают волосы. Состояние равновесия с треском ломается, мы оба проваливаемся в кипящий котел.
Давид топит меня в нем. Жадничает, вгрызаясь и помечая руками, губами и зубами. Ревнует так, как я никогда не думала, что он умеет.
Рывком содрав халат, оставляет меня голой. Мнет грудь, дразня соски подушечками больших пальцев, а затем, отведя одну мою ногу в сторону, ныряет рукой к промежности.
Мне уже достаточно. Этого чересчур много, и я начинаю захлебываться воздухом и беспокойно ерзать на его коленях, когда пальцы Давида проходятся вверх и вниз по расщелине и раскрывают складки. Меня обдает жаром. А его собственное выражение лица в этот момент — смесь ярости и боли, и я представляю, о чем он думает в этот момент.
— Давид... не надо...
Кусаю его губы и чувствую вторжение. Он трахает меня рукой, не позволяя свести бедра. Я давлюсь воздухом и трясусь.
Однако в шаге от детонации, все меняется в одно мгновение. Давид бросает меня на кровать, толчком переворачивает на живот и, подняв мой таз, сгибает колени.
Я даже сориентироваться и найти точку опоры не успеваю, как чувствую резкое упругое вторжение. До несдержанного стона и искр из глаз.
Берет грубо и жестко, как до этого брал рукой. Давит ладонью на верхнюю часть спины и затылок, не давая шелохнуться и наконец нажимает спусковой крючок хлестким шлепком по ягодице.
Я кончаю с криком на устах, потому что иначе... иначе меня разнесло бы на ошметки. И едва не распластываюсь по постели, если бы не удерживающие меня руки Росса.
— Ксень... немного еще... - доносится будто издалеко, а меня уже нет.
Я как кучка пепла, как впитавшееся в горячий асфальт растаявшее мороженое.
Мы спим голышом в обнимку, не давая друг другу ни намека на личное пространство. Сон Давида чуткий и поверхностный, он часто вздрагивает и задерживает дыхание, но я не позволяю ему проснуться окончательно. Я здесь, рядом. Душой и мыслями только с ним.
Я знаю, что он чувствует это. И я его тоже чувствую.
А прошлое... оно ведь наш опыт. Горький и печальный, но все же опыт, который следует уважать.
Глава 67
Ксения
— Он никогда не отмечает, — отвечаю на вопрос Давида о том, как будет проходить празднование дня рождения моего отца.
Папа действительно не любит этот день, и если бы не мы, вообще о нем не вспоминал бы. Не терпит поздравлений, внимания и подарков, и мы с сестрой и мамой давно смирились, что дни рождения это не больше, чем обычный ужин с тортом в семейном кругу.
Сегодня тот самый день. Я везу ему свитер, шарф и термос для поездок на зимнюю рыбалку.
— Позвонишь, когда за тобой приехать, — говорит Давид, когда его машина останавливается во дворе дома родителей.
— Я на такси, — бормочу, отстегивая ремень безопасности.
— Я сам позвоню.
— Ладно, — фыркаю я и тянусь к нему за поцелуем.
Он снова немного давит, но лишь потому, что я никак не решусь поговорить с родными откровенно. Они все еще не знают, что я вернулась к бывшему мужу насовсем, и что мы вот-вот переедем в квартиру побольше.
Будет волна непонимания и неодобрения. Возможно даже взрыв. Но как-то пережить нам всем это нужно будет.
Скользнув рукой под волосы на затылке, Давид прижимается к моим губам в сухом поцелуе, а потом мягко касается уголка рта подушечкой большого пальца.
— Пока, — роняю я, выходя из машины.
Закрываю дверь и вдруг вижу шагающую через двор Злату. Она спешит ко мне с пакетом из супермаркета и пялится на седан Росса во все глаза.
Тот, заметив ее, кивает, а моя сестрица демонстративно закатывает глаза и отворачивается. Коза малолетняя.
— Ты все еще с ним? — спрашивает она, чмокнув меня в щеку, — Я надеялась, ты ради мести покрутишь им и бросишь.
— Что еще ты думала? — усмехаясь, отвечаю вопросом на вопрос.
— Что у тебя хватит ума...
— Не начинай, — отрезаю резко, — Мы сами разберемся, окей?
— Да без проблем, — хмыкает Злата, дернув плечом.
В квартире уютно и пахнет едой. Папа смущается и по-доброму ворчит, когда я поздравляю его и вручаю подарки.
— Не захотел даже, чтобы сестра его приехала, — жалуется на него мама, — А она между прочим, звонила.
Отец отмахивается и, обняв меня, ведет в кухню, где уже накрыт стол. Ужин проходит в теплой дружеской обстановке, и даже Злата, что меня сильно удивляет, не спешит испортить все, рассказав, что видела Давида.
Однако, чем ближе к завершению, чем чаще я ловлю на себе беспокойный мамин взгляд. Она волнуется, и я на ее месте, наверняка, чувствовала бы то же