— Свободна.
— Что?
Вижу, как её лицо дёргается. Словно не ожидала. Обида растекается по её лицу пятнами.
Щёки — вспыхивают. Губы — поджимаются, резко, в тонкую, дрожащую линию.
Обиженно пыхтит, даже не стараясь скрыть. Смотрит на меня недовольно, что не оценил её лекцию.
— Тебя проводят в комнату, — бросаю ровно. — Соберёшься там. И поедем.
— К-куда? — охает.
— Покатаемся. У меня дела. А ты будешь меня сопровождать.
— Может лучше…
— Обойдусь без твоих идей. Нет, Мили. Ты никуда не денешься. Буду держать тебя рядом. У тебя не будет шансов на побег.
Глава 8
Сижу в машине, одёргивая край чертового платья в который раз. Оно короткое. До смешного короткое.
Такая длина должна быть запрещена законом!
Ткань обтягивает каждую клеточку тела, каждую линию бёдер, каждый нерв.
Чувствую себя выставленной. Под прицел. Под свет софитов. Только рукава радуют. Длинные. Хоть какая-то иллюзия прикрытия.
Естественно, мне никто не дал выбрать этот наряд. Когда охрана вернула меня в ту комнату, где я ночевала, всё уже было готово.
На кровати лежало и чёрное кружевное бельё, и это красное откровенное платье.
Я долго смотрела на всё это, надеясь, что кто-то зайдёт и скажет: «Ой, извините, не вам». Не случилось.
Макияж хотя бы не заставили делать. Спасибо, блин, за это. Хотя…
Хотя, может, зря не накрасилась? Я не переношу косметику. Даже лёгкую. Кожа реагирует мгновенно. Зуд, отёчность, глаза слезятся.
Не смертельно и не очень ужасно, больше мне некомфортно, чем других пугает.
Но… Можно было бы разыграть приступ. Начать чесаться, забиться в истерику. Может, охрана переполошилась бы, открылся бы путь к побегу…
Но поздно. Я уже сижу в машине. Рядом с Мансуром. Я не понимаю, куда мы едем. Зачем я с ним. Что он будет делать.
Волнение стягивает грудную клетку как корсет. Тесно. Душно. Хочется дышать глубже, но воздух будто в тягость.
Я краем глаза поглядываю на Мансура. Он разговаривает по телефону. Ровно, чётко, не повышая голос.
— Сделать до вечера. И чтобы не было проколов, — бросает в трубку. — Да. Прямо так. Иначе найду других.
Я пытаюсь прислушаться. Но ничего конкретного Мансур не говорит. Только обрывки приказов.
Внутри всё зудит от беспомощности. Я будто завёрнута в плёнку — слышу мир, но не могу на него влиять.
Внезапно машина замедляется. Тормозит. Я буквально прилипаю к окну, стараясь хоть что-то разглядеть через тёмное стекло.
За стеклом — здание. Ресторан? Или клуб? Или место казни? Я ничего не понимаю. Никакой вывески, только фасад и охрана у дверей.
— На выход, — чеканит Мансур.
Он выходит первым. Я сглатываю. Ноги словно ватные. Застываю. Но понимаю: если не выйду — меня вытянут.
Я следую за ним. Молча. Ощущение, будто ступаю босиком по льду. Всё внутри сжалось.
Я лихорадочно ищу смысл. За что меня ведут сюда? Для чего? Какую позицию он мне отвёл?
Что я могу выжать из этой ситуации, чтобы хоть на шаг приблизиться к свободе?
Но пока — ничего. Только туман в голове и шаги по твёрдому асфальту.
Мансур оказывается рядом. Слишком близко. Мурашки бегут по позвоночнику. Сердце трепыхается, как раненая птичка.
Мансур укладывает ладонь на мою поясницу. Дёргаюсь, будто шок прошёл по нервным окончаниям.
Пальцы Мансура ледяные, но при этом обжигают. От его прикосновения тело натягивается, как струна.
Жар пробегает по спине, будто кто-то к позвоночнику приложил раскалённую монету.
— Двигай, Мили, — с нажимом произносит мужчина.
И я двигаюсь. Заставляю себя. А внутри всё дёргается от этого «Мили».
Да, это моё имя. Да, так меня звали в Австрии. Там многим было проще — «Мили» короче, мягче, нейтральнее. Вместо странного «Тамила», с ударением, которое всё равно коверкали.
Я привыкла. Там это было удобно. Но Мансур-то не называл меня так.
Мужчина произносил моё полное имя — медленно, будто смаковал. Тянул гласные. Так, как будто оно что-то значило.
Как будто я что-то значила.
И когда он произносил моё имя — всё внутри отзывалось. Я чувствовала себя настоящей. Как будто есть, вот она, я.
А «Мили» сейчас режет.
Словно наждачкой по коже. Без имени. Без души. Без сути. Удобное, короткое, стерильное.
Так называют вещи, которым не придают значения.
Я злюсь на себя за то, что реагирую. Что внутри всё ещё дёргается. Что что-то всё ещё помнит, трепещет, вздрагивает от его касаний.
Мы входим в помещение, и я застываю. Ожидала чего угодно — максимального пафоса или разврата. Но здесь…
Здесь будто портал открылся. И мы шагнули в другую эпоху.
Внутри не ресторан. Особняк. Старый, богатый, из тех, где воздух пропитан властью, пылью и плотью прежних веков.
Я кручу головой, не веря. Сердце уже бьётся чаще. При входе — просторный зал. Что-то вроде приёмной. Ресепшен в глубине, а у него — кресла, журнальные столики, стоячие лампы.
Из посетителей здесь только мужчины. Сорокалетние и старше. В дорогих часах и с тяжёлым взглядом.
Я задыхаюсь. Что это за место? Какой-то элитный закрытый клуб, куда женщин не пускают? Или наоборот — пускают.
Но в другом качестве?
Внутри всё сжимается. Меня начинает душить в прямом смысле. Горло сушит. Под ложечкой сосёт. Кожа стягивается.
Неужели Мансур… Нет. Нет, нет, он просто пугает. Просто запугивает, да. Он не станет…
Он не может. Он не...
Он же не отдаст меня кому-то из них?!
Ужас накатывает. Но я иду. Молча. Как заведённая. Стопы цепенеют. Сердце барабанит, отдавая болью в кости.
Нет. Этого не произойдёт. Это только страх. Он просто играет. Просто хочет показать что может.
— Господин Сарифов, — улыбается администратор. — Добро пожаловать.
Что? У меня поднимаются брови. Я поворачиваю голову, не веря в услышанное.
Сарифов?! Мансур? С каких пор?!
Я смотрю на Мансура, как на чужого. Будто рядом со мной сидел один человек, а встал — совсем другой.
— Сегодня со спутницей? — уточняет администратор. — Боюсь, я вынужден напомнить, что…
— Со спутницей. И мы идём в чёрный зал, — отрезает Мансур.
— Ох. Ладно. Конечно. Понял вас.
Голос у администратора дрожит. Я замечаю, как он теребит край своей жилетки, будто забыл, куда поставить руки.
Мужчина пожилой, с редкими белыми волосами и мягким, обтекаемым лицом. А сейчас — растерянный, как ученик перед разгневанным учителем.
Его взгляд скользит на меня. Секунда — и я чувствую, как он оценивает. От макушки до пят. Взгляд не похотливый. Нет. Скорее — изучающий. Смущённый. Даже…
Обеспокоенный?
Что, чёрт возьми, за чёрный зал?! Почему у дедушки-администратора такой взгляд, будто