— Но…
— Хватит, блядь, перебивать. Я не оставлю его в сраной убитой квартире. А тем более без защиты. Если он не мой сын — всё равно поедет.
— Зачем?
— Потому что я сейчас не намерен тебя отпускать. А держать тебя без сына — хуйня собачья. Я так не поступлю. Но первым делом мне нужно во всём разобраться.
У меня в голове — гул. Мысли крутятся, сталкиваются, исчезают. Я слышу его — и не понимаю.
Не верю.
Он был монстром. А теперь — будто человек. Это сбивает. Это ещё страшнее. Потому что в этом — опасность.
В этой «человечности» может быть самая грязная уловка.
Мансур поглаживает мою ладонь. Медленно. Пальцами. Вдавливает свой жар, который сейчас разъедает душу.
Каждое движение его руки — как по оголённым нервам. Меня начинает мутить.
Но можно ли ему верить?
Или всё закончится новой порцией боли?
Глава 26
Выбора у меня нет. Это осознание давит, как надгробная плита. Мансур не даст мне ничего решить.
Поэтому приходится смириться. Проглотить панику. Запихнуть назад крик, что лезет из горла.
Я вытираю лицо. Медленно. Пальцы дрожат. Веки опухли, щёки горят. Нос распух, как у простуженной.
Я заставляю себя встать. Собрать вещи сына, объяснить бабушке то, что нам придётся уехать.
Сам Демид эту новость принимает без интереса. Он уже привык к тому, что у нас частые разъезды.
А вот бабушка смотрит на меня с тревогой. Её взгляд изучает меня, а губы неодобрительно поджимаются.
— Всё хорошо, — улыбаюсь я сквозь слёзы. — Я позвоню скоро. Это временно.
— Не к добру это, Милка, — вздыхает она, выпрямляясь. — Этот мужчина…
— Он не обидит Демида. Никогда.
— Я за тебя волнуюсь.
— Не нужно. Я уже взрослая.
— Взрослая… — повторяет она. — Но кто о тебе волнуется, а? Даже ты сама себя не бережёшь. Мне приходится.
Я встаю. Обнимаю её. Крепко. Как будто в последний раз. Запоминаю тепло её плеча, её нежные поглаживания.
— Всё будет хорошо, — шепчу. — Я обещаю.
Она кивает, но я вижу, как её губы дрожат. Потом беру Демида. Он улыбается как ни в чём не бывало.
Маленькие ладошки обвивают меня за шею. Его тело тёплое. Родное. Такое живое, что у меня всё внутри сжимается.
Господи, как я по нему скучала. Как сходила с ума, не имея возможности быть рядом.
Я прижимаю его крепче. И выхожу из квартиры. На лестничной клетке холодно. Тело будто знает — дальше опасность.
Мансур не сводит с меня взгляда. Следит за каждым движением. От этого взгляда не теплеет.
Он не злой. Не угрожающий. Но он как прожектор — высвечивает всё. Мне кажется, он видит сквозь кожу. Видит страх. Усталость. Ломку внутри.
А потом его взгляд скользит по Демиду. И это — хуже. Потому что в этот момент у меня сжимается сердце.
Мансур не смотрит, как обычно. Не оценивающе. Не хищно. Он будто боится спугнуть.
Взгляд аккуратный. Как будто ребёнок — не просто живое существо, а что-то хрупкое. Бесценное.
Он быстро отводит глаза. Смотрит украдкой. Как будто сам не готов.
Я ловлю его в момент, когда он снова косится на Демида. И его лицо меняется.
Он всё тот же — высокий, тяжёлый, напряжённый. Скулы — острые, как лезвие.
Но глаза… В них появляется что-то новое. Растерянность. Мягкая. Человеческая. Как будто он сам не понимает, что чувствует.
В салоне машины — тишина. Такая глухая, что кажется, будто весь мир вымер.
Демид дремлет у меня на руках. Маленький, тёплый комочек. Его дыхание ровное, щёчка уткнулась в мой воротник.
Я глажу его по спинке, и в груди будто колет. Мансур за рулём. Молчит. Руки крепко сжаты на руле. Плечи напряжены. Не оборачивается.
Атмосфера — как перед бурей. Воздух натянутый. Каждое движение — как шаг по стеклу. Я не знаю, можно ли говорить. Спрашивать. Вздыхать.
Поэтому я сижу тихо. Замороженная. В скафандре из тревоги.
Время летит быстро. Не чувствую дороги, поворотов, даже взгляда из окна.
Когда мы оказываемся в особняке, первым делом я укладываю сына в кроватку. Демид сопит, причмокивая губами.
Я накрываю его, осторожно приглаживаю волосы. Сердце трещит внутри, как от затяжного удара.
Заставляю себя спуститься в кабинет Мансура. Он ждёт меня, и нам нужно поговорить.
Но я чувствую себя так, словно мне просто озвучат приговор.
Мансур сидит в кресле, покачивает бокал в пальцах. Там плещется прозрачная жидкость. Джин? Водка?
Мансуру пить нельзя! Но сейчас мне плевать.
Ужас выедает мышцы. Как кислота. Каждое движение — скованное. Плечи словно прибиты к шее.
Я иду через кабинет, и мне кажется — полы длиннее, чем были. Мансур не двигается. Только следит. Взгляд — тяжёлый, прожигающий.
Я подскакиваю к нему. Не думаю. Просто хватаю бокал.
— Что ты… — начинает Мансур, но я уже опрокидываю содержимое себе в рот.
Залпом. Морщусь заранее. Уже готова к ожогу, к горечи, к огню. Хоть что-то, что прожжёт моё волнение, этот липкий страх, этот зудящий ком в животе.
Мне нужно облегчение. Нужно, чтобы хоть на секунду стало не так страшно. Не так тошно. Не так безысходно.
Пусть алкоголь выжжет мне горло. Пусть затуманит мозг. Я согласна. Я умоляю.
Но… Ничего не происходит. Вообще. Ни вкуса. Ни боли. Ни жара. Просто…
— Вода? — выдыхаю я растерянно. — Обычная вода?
— Одна заноза мне мозги ебала тем, что мне нельзя бухать, — хмыкает он. — Зависимость и все дела.
— Да, но… Все эти дни ты пил просто воду?
— Да. Но если хочешь выпить — ты знаешь, где бар.
Я качаю головой. Медленно опускаюсь в кресло напротив. Спина словно не гнётся.
Только сейчас понимаю, насколько я ничего не знала о нём. Ошибалась даже в таких мелочах.
— Почему не сказал? — шепчу.
— А ты мне о сыне почему не сказала? — цедит он.
— Потому что я боялась, что ты заберёшь его. Я всё могу пережить. Я очень сильная, Мансур! Правда, выдержу. Но его… Если с Демидом что-то случится… Я ведь этого не переживу.
— С ним ничего не случится. Я обещал тебе защиту в любом случае. Но, блядь, защищать было бы проще, если бы я знал кого!
— Мне жаль.
— Не жаль. Ты вообще не знаешь, что такое не врать, да?
Я поджимаю губы. Сердце колотится, как пойманная птица. Но я замечаю: он не говорит это со злобой. Без нажима. Без крика.
Мансур чуть усмехается, качая головой. И я понимаю, что это не был упрёк