И словно что-то лопается внутри. Напряжение стихает, понемногу отступает.
В груди становится легче. Ненамного, но достаточно, чтобы вдохнуть полной грудью.
Я поджимаю к себе ноги. Обнимаю колени, упираясь в них подбородок. Стараюсь сжаться, словно это поможет.
Я слежу за Мансуром. За каждым его движением. Я не знаю, чего ждать
— Мой? — спрашивает он резко.
— Твой, — выдыхаю, понимая, что врать больше нет смысла. — Я узнала после… Когда уже сбежала.
— После предательства. Называй всё своими именами.
— Да. Послушай. Когда я заманила тебя в тот кабинет… Я не знала, что именно планирует твой отец. Он сказал, что ты сорвался. Что ты вышел из-под контроля. Я не понимала. Я…
— Ты уже говорила.
— Нет! Выслушай меня!
Это не крик. Это мольба. Срывающаяся, сдавленная. Больше нет злости. Только желание объяснить. Рассказать всё. Дотянуться.
Я не жду прощения. И не прошу. Я знаю, что он не простит. Но мне больше невыносимо носить в себе всё это.
Я чертовски устала от тайн. От паутины, которую сама же сплела, думая, что так будет лучше.
— Я до ужаса боялась, что ты сорвался, — шепчу. — Я думала, будет просто стандартная проверка. Я не думала, что твой отец… Что он возьмёт у тебя кровь для подставы.
— Но ты поняла это когда? — бросает, закуривая.
— Когда на тебя напали в том кабинете… А ты пообещал мне месть. Когда ты говорил, что отплатишь за подставу… Я уже тогда поняла. Очень быстро. Особенно когда через пару часов тебя выпустили из клиники. Я только не знала, зачем ему кровь, но…
— Он подкинул её на место преступления. Там, где были замешаны разные кланы. Отец сделал так, чтобы в случае чего — в резне винили меня. Это смертный приговор.
Я ахаю. Тихо. Но внутри этот звук — крик. Настоящий. Разрывающий.
Я не верю. Не укладывается. Нет, я знаю, что этот человек — чудовище. Но чтобы так… Холодно. Просчитано. На смерть подставить собственного сына.
А я в этом помогла…
— Я испугалась тогда, — выдыхаю, облизывая пересохшие губы. Они горят от напряжения. — Ты звучал страшно. И я понимала, что не простишь. А твой отец… Он рассказал, каким ты можешь быть.
— Он не лгал, — кивает Мансур.
— И я сбежала. Спряталась. Мне было так страшно и одиноко… И я хотела… Я правда хотела сама прийти к тебе! Готова была к плате. Я думала, что лучше так. Сразу. Чем жить вечно в страхе.
— Ты упоминала это. Но не сказала, почему передумала. Блядь. Из-за…
— Из-за Демида, да. Я готова была сдаться… А потом узнала, что беременна. И всё изменилось.
Воспоминания пронзают, как иглы. Это было утро. Я стояла в крошечной туалетной комнате в дешёвой кафешкой на трассе.
Руки дрожали. Пластиковый тестовый стик торчал из моей ладони, как нож.
Две полоски.
Я смотрела на них, не моргая. Будто от этого что-то могло измениться. Я не знала, плакать или смеяться.
Это был не страх. Это было что-то большее. Ужас? Оцепенение?
Я тогда поклялась, что вытащу своего малыша. Во что бы то ни стало. Что не дам забрать. Что не отдам. Никому.
— Я поэтому и связалась с Игорем, — выдавливаю. — Мне нужны были деньги на ребёнка. А в бегах я не могла заработать нормально.
— Бля, — качает головой. — Я должен был понять ещё по твоему шраму, что ты родила.
— Какому? О. Нет. Мне действительно удаляли аппендикс. Где-то через полгода после родов. Я не… Это не шрам от беременности.
— Хм.
Мансур медленно поднимается из кресла. Я напрягаюсь. Слежу за каждым его движением. Как будто тело само переходит в режим тревоги.
Мужчина подходит к мини-бару. Спокойно открывает дверцу. Достаёт графин с водой, наливает в свой бокал. Потом — во второй.
Я улыбаюсь, а в груди всё подрагивает от этого лёгкого жеста забота. Мелочь, но очень важная для меня.
Но к моему удивлению Мансур не отдаёт второй бокал. Он усаживается на диван.
— Иди сюда, — говорит просто. Указывает подбородком. — Давай, Тамила. Пересаживайся. Сейчас.
Мурашки бегут по коже. Я вздыхаю. Тихо. Почти неслышно. И подчиняюсь.
Сорить сейчас бессмысленно. Мансур не в том состоянии, где мои слова что-то изменят.
Я поднимаюсь, переступаю через край ковра и пересаживаюсь к нему на диван.
Медленно, почти осторожно. Как будто боюсь потревожить невидимую грань между нами.
Я забираю у мужчины бокал. Касаюсь его пальцев на долю секунды — и сердце резко дёргается. А потом Мансур притягивает меня.
Я врезаюсь боком в его тело. Плотно. Он — тёплый. Массивный. Сильный. И почему-то не страшный.
Его ладонь оказывается на моей талии. Большая, уверенная. Пальцы медленно скользят по ткани, едва-едва касаясь.
Трепет разливается по коже. Как будто внутри включился ток. Слабый, но непрерывный. Щекочет, пугает, ласкает. Всё вместе.
Я боюсь его. И при этом укладываю голову ему на плечо.
Словно весь этот день был штормом, а он — единственное твёрдое, что ещё держит меня.
— Какого хуя ты мне не сказала сразу? — рвано выдыхает Мансур. — Дохрена всего можно было бы избежать, если бы ты просто призналась.
— Я не могла… — шепчу. — Твой отец…
— Старый ублюдок знал об этом?!
— Нет! Никто не знал очень долго. Даже мои родители до сих пор не знают. Просто… Я видела, какой он жестокий. И видела, каким жестоким бывал ты. И я не хотела такой судьбы для своего ребёнка.
Слова срываются тяжело. Словно горло сжимает ремень, а я всё равно выталкиваю сквозь этот удушающий зажим то, что столько времени держала внутри.
Годами. Сглатывала, прятала, хоронила под кожей.
— Я не хотела, чтобы моего сына воспитывали жестокие люди, — продолжаю я. — Боялась того, что он будет таким же, как и…
— Как и мы? — цедит Мансур. — Справедливо. Но, выросши с моим отцом… Я бы никогда не дал подобной жизни сыну. Я бы разъебался нахуй, но дал ему нормальную жизнь.
Я закрываю глаза. Глубоко вдыхаю. Становится легче. Не сразу. Не резко. Но словно со спины снимают старую, тяжёлую шинель, промокшую от страха.
— Я этого не знала… — шепчу. — Но это был мой второй страх. Что, узнав о ребёнке, ты решишь его забрать. И я… Я ведь бы ничего не могла поделать, понимаешь? У меня не было ни защиты, ни связей. Я так боялась…
Ладонь Мансура медленно скользит по моей талии. Плавно. Уверенно. Не на притяжение — на спокойствие.
Мансур прижимает меня ближе. Крепко. Настолько крепко, что моё дыхание замирает на секунду.
Я таю. Словно всё напряжение — выжгли. Как