Мансур каким-то образом разрывает мои страхи, возвращая телу непривычный покой.
— Рядом со мной, — говорит он глухо. — Тебе больше нечего бояться. Считай, все твои страхи закончились. Я больше не позволю ничему плохому случиться с тобой.
Глава 27
Мансур
В комнате темно. И висит тишина. Только её дыхание — неглубокое, размеренное — да едва слышное посапывание пацана.
Я лежу. На краю кровати. Как ёбаный чужак в собственной жизни. Смотрю. Не могу не смотреть.
Тамила укрыла сына своим телом, как щит. Ладонь — крохотная, тонкая, но прижата к его груди, будто если отпустит — он исчезнет.
И я не знаю, что в этом больше: мать-львица или раненая девчонка, которая боится, что у неё всё отберут.
Грудь стягивает, будто туда ссыпали гвозди. Каждый вдох — со скрипом. Сердце долбит по рёбрам.
Внутри всё клокочет. Яд. Кислота. Мешанина из ревности, злости, растерянности.
Сын. Сын, блядь. Возле которого я лежу и не могу пошевелиться. Нихуя не шарю.
Ни что с ним делать. Ни кто я теперь. Ни как дышать рядом.
Бардак в голове. Как будто туда зашли с кувалдой и разнесли всё к хуям.
Моя жизнь была собрана — злая, выверенная, структурная. Я контролировал. Я карал. Я решал.
А теперь вот лежу, смотрю, как этот мелкий скручивается ближе к её груди, и чувствую, как мне, взрослому мужику, хочется заорать.
Она скрывала. Годы, блядь. Не месяцы. Не недели. Годы.
Выносила. Родила. Кормила. Защищала. Прятала от меня моего сына!
Ярость сидит в костях, трещит по позвонкам. Бьётся в зубах, будто их склеили эпоксидкой.
Хочется разнести всё. Размазать. Крушить. Хочется схватить её, встряхнуть, вжать в стену и спросить: какого хуя?!
Да хули ты её размажешь. И раньше не смог. Не перешагнул грань. Когда ненавидел её, не разрушил.
А теперь? Теперь она мать. Мать моего сына. Тем более не получится.
Нихуя не получится.
Хочется повернуть время. Назад. Протянуть руку. Дотронуться до её живота тогда. Когда он только начал округляться.
Услышать первый крик этого мелкого. Увидеть, как она держит его впервые. Быть рядом, сука.
Просто быть.
Я лежу. Тупо пялюсь в стену. В груди — месиво. В башке — лезвия. Каждая мысль царапает до крови.
Состояние, как будто тебя ебнули по затылку, и ты встал, и вроде идёшь, и вроде даже говоришь, но половина тебя осталась там. Сдохшая.
Всё кажется, что это наёб. Что это не мой пацан. Сука, это какой-то ебучий танец на моих костях.
Я это уже проходил. Я, блядь, уже был отцом.
Совсем недавно. Совсем, сука, недавно.
Думал, что есть дочь. Что три года её жизни прошли мимо меня. Что пропустил, продолбал, что не был рядом.
Меня вывернуло тогда. До дрожи, до срыва, до состояния, когда вены под кожей будто стали горячей проволокой.
А потом…
Потом всё разлетелось к хуям. Оказалось, что это не моя дочь. Что это была ловушка, манипуляция, пелена на глаза.
Херануло по мне так, что я стены ломал. Размазало. Растоптало. Сделало из меня фарш.
И вот теперь?
Теперь снова.
Только хуже.
Потому что ту девочку родила левая тёлка. Было похуй на ту, кого я там мог случайно трахать.
А сейчас… Мать Демида — Тамила.
И это, сука, меня ломает по живому.
Режет. Скручивает. Разворачивает в обратную сторону.
Она не левая. Она — моя. Моя ебучая боль. Моя ярость. Моя зависимость.
Смотрю на сына — и внутри что-то просит: поверить. Принять. Согласиться.
Но я повторяю себе: нихуя. Нихуя не будет до теста ДНК.
Потому что, если сейчас поверю — и окажется ложь...
Переворачиваюсь набок. Медленно, будто каждый мускул весит по тонне. Матрас подо мной чуть скрипит, но они не шевелятся.
Хочу выжечь себе эту картину в мозг как клеймо.
Тамила спит, вытянувшись вдоль сына. Щекой к нему, подбородком почти к макушке.
У неё нос морщится во сне. Пальцы скользят по груди Демида, чуть касаются, мягко, как будто проверяют, что он здесь.
И в этом движении — вся суть матери.
Она, сука, мать.
Тамила, эта девчонка с глазами загнанного зверя, с голосом, что когда-то дрожал от страха, — она стала кем-то большим.
Я вижу в ней воительницу. Которая даже во сне готова защищать.
И если я сейчас потянусь, трону пацана — я, блядь, уверен: она подскочит. Не в силах контролировать. Инстинктом.
Она справилась. Одна, без меня. Тянула, растила, лечила, берегла. Столько дерьма прошла. Не сломалась. Не бросила.
Да, я охуенно уважаю её за это. Глубоко. До костей. Но эта же ебаная правда и жжёт.
Потому что она защищала сына от меня.
От меня, сука.
Но теперь не она будет защищать. Не её черёд. Эта забота теперь моя.
Если кто-то сунется — хоть на миллиметр, хоть взглядом — размажу. Разъебу. Сотру с лица земли.
Как угодно. Кого угодно. Когда угодно.
А теперь у меня причина, блядь, святая. Мотивация, что делает меня зверем без тормозов. Потому что теперь я защищаю своих.
И хуй кто выживет, если полезет к ним.
Кое-как проваливаюсь в сон. Прерывчатый, поверхностный. Под утро всё же встаю.
Выхожу тихо, чтобы не разбудить. Пусть отдыхают. Вчера был пиздецовый день.
Погоня. Бешенство. Разговор, от которого кости трещали. И эта новость… Сын.
Всё перекрутило, разъебало, вывернуло наизнанку. Было не до бизнеса, не до расчётов.
Мозг отлетел, когда понял, что она сбежала. Потом, когда нашёл. Потом, когда узнал. Все мысли — в мясо. Один сплошной удар.
А теперь… Теперь башка чуть остыла. И я хочу знать, что с Игорем. С этой тварью.
Мои люди сработали быстро. Игоря выжгли с улиц.
Вчера не вникал в детали. Не до того было. Но сейчас хочу знать, как всё решилось.
Сижу в кабинете за столом. Листы скользят под пальцами — свежие отчёты. Привычная картина.
Мозг работает чётко, как часы. Рука делает пометки. Папки сменяют друг друга.
Мир снова в порядке. Холодный, структурный. Как я люблю. Но внутри всё равно подспудный гул.
— Мансур! — Тамила влетает в кабинет. — Что ты…
— Стучаться не забывай, — произношу глухо. — Я занят.
— Да-да, конечно. Тук-тук.
Постукивает кулачком по уже открытой двери, как пародия на вежливость.
Пыхтит. Её щёки чуть раскраснелись, брови сдвинуты, губы поджаты. Волосы растрёпаны, а взгляд пылает.
— Что такое? — спрашиваю, не сдерживая усмешки. — Соскучилась?
— Ты видел? Там привезли доставку! — вскидывает руки. — Там вещи для Демида!