Обнимаю Тамилу за талию. Мы идём по улочкам старого города.
Камень под ногами, солнце ложится на дома золотом, ветер гоняет запах кофе и лепёшек с рынка.
Счастье жжёт нутро. Такое, от которого щемит зубы. Которое в груди давит. Которое колет под рёбрами.
Демид прыгает вокруг, будто заведённый. Кричит что-то, носится за голубями.
Мы так и не переехали в Австрию. Хоть и любим там бывать. Там у Тамила родители, старые знакомые. Там её прошлое.
И это было непросто. Быть для них сначала тем, от кого она пряталась. Тем, кто ломал, пугал, преследовал.
А потом — её мужем. Отцом её детей. Тем, кто держит её за талию у семейного стола и целует в висок, когда все видят.
Переобуться в полёте — задача не из лёгких. Особенно, когда в тебе видят угрозу.
Но я всё решил. Разобрался с этим, закрыл вопросы. Дал понять, что никогда не обижу Тамилу.
В итоге мы с ней выбрали маленький городок в Италии. У моря. Без пафоса и лишнего шума.
Тихо. Спокойно. Никого лишнего. И мне это заходит. Мне это, блядь, надо.
После лет стрельбы, гонки, сделок, нервов, дыма и кровавых салфеток — мне это как кислород
С делами разобрался. Всё порешал. Выкрутил бизнес на чистую воду. А хули?
Логистика и так была отточена. Сети свои. Люди свои. Маршруты под контролем.
Просто теперь — товар законный. Бумаги — чистые. Таможня — молчит. А деньгам пофиг, что ты везёшь, если цифры растут.
— Демид, аккуратно с водой, — предупреждаю, когда мы доходим до моря. — Заболеешь…
— Никакого мороженого, помню! — весело отзывается он и несётся дальше, как комета на турбинах.
Сын носится вдоль берега, пинает пену, кричит что-то в сторону чаек. Растопыренные руки, в волосах песок, лицо светится.
Мы с Тамилой усаживаемся на диван-лежак. Ткань горячая от солнца, но её тело — горячее больше.
Она жмётся ко мне, будто давно ищет этот уголок. Укладывается, подгибает ноги, дышит у шеи.
— Мне это так нравится, — шепчет она, не отводя глаз от воды. — То, что ты бываешь строгим отцом. И я могу быть милой мамой, а не надзорщиком.
— Обращайся, — усмехаюсь. — Так и должно быть, милая. Я воспитываю, ты — балуешь.
— Ну, по поводу баловать, так ты тоже справляешься. Серьёзно? Ты планируешь купить Марьям лошадь?
— Ей нравится верховая езда. Станет взрослее, научится кататься — куплю. Я ебашу на работе не для того, чтобы какой-то еблан получил свой товар. А чтобы моя семья была счастлива.
Она запрокидывает голову. Смотрит на меня снизу вверх. В глазах блеск. Свет. Тепло. Безмерная вера.
И я ловлю этот взгляд. Внутри ебашит. Мотор работает на пределе, выбивая «люблю» без остановки.
Пиздец как люблю её. До того, что в груди будто лопаются сосуды. Такая любовь, от которой, если потеряешь — выжжено останется всё.
— Я тебя тоже люблю, — шепчет она, прижимая губами к моему подбородку.
Сука. Никак не вьебу, как у неё получается читать мои мысли. Чувствовать так.
Точно. Безошибочно. До самой сути.
Это цепляет сильнее любого прошлого. Крючок за крючком. Девчонка сплошной магнит.
Притянула, вцепилась — и держит. Без силы. Без крика. Просто тем, как есть.
Я подсел на неё. На запах. На голос. На то, как щурится от солнца. На то, как смотрит на детей. На то, как целует.
Хочется больше. Всегда больше. Её дыхания. Её тепла. Её взгляда. Её рядом.
Я счастлив.
Пиздец как счастлив. Даже не знал, что так можно. Что таким, как я, вообще что-то подобное полагается.
Через шесть месяцев — ещё больше. Наше «Инкогнито», тот, что был в животе, рождается и становится Авророй.
Дети растут. Дом уже не тихий — а живой. Марьям что-то поёт над пазлами, Аврора раздаёт приказы плюшевым зверям.
Демид отвлекает их и учит сестёр разбирать игрушечный пистолет на скорость.
Тамила рисует. Всё в доме уставлено её охуенными картинами. Она как будто не просто кистью водит — а жизнь вкладывает.
Но есть одна. Главная. Над камином. В центре. Самая простая, на первый взгляд. Никакой яркости.
Только бумага, карандаш и её рука. Набросок.
Мой портрет.
Рисунок, который она сделала вечность назад. Ещё в той чёртовой клинике.
Ещё когда между нами только начинало дёргаться что-то похожее на искру. До слов. До поступков. До того, как всё полетело в пизду.
Я помню, как она его подарила. Смущённо. Пальцы тряслись. Щёки алые, как будто признание какое-то дала.
А потом она исчезла. Предательство. Бегство. А этот рисунок — остался.
Сколько раз хотелось его сжечь. Разорвать нахуй. Оскал на бумаге. Мои глаза. Моё лицо. То, как она меня видела.
Когда искал её. Когда ненавидел. Когда плевался от боли. Этот лист бумаги разъедал.
Как яд.
Он был как соль на кожу — постоянно напоминал. О том, как смотрела. Как верила. Как рисовала.
Врезалась в память и вырвала себя.
Каждый раз, как взгляд падал на него — внутри взрывалось. Я знал, что могу сжечь. Просто взять — и превратить в пепел. Но не делал.
Оставил. Сначала — как якорь. Словно говорил себе: «Найду. Заставлю заплатить. За всё».
Но правда в другом. Я просто не смог. Не мог выбросить то, где она запечатлела меня — настоящего. Её подарок.
Теперь он висит там. Над камином. Как символ. Как пульс прошлого. И этот рисунок — не боль.
Это доказательство, что всё, блядь, было по-настоящему.
С самого начала.
Сука.
Я лечился в клинике от зависимости. От ломки, от яда, от адской тяги, которая разъедала меня изнутри, превращала в зверя.
Меня закалывали, зашивали, изолировали от мира — лишь бы выжег из себя всё, что сжирало.
И знаешь, что в итоге? Я нашёл себе новую.
Светловолосую. Красивую. С глазами, в которых тонешь. С голосом, от которого внутри ломает.
Тамила.
Моя зависимость. Моя ломка. Моя навязчивая мысль. Моя боль. Моя доза. Моя эйфория. Всё сразу.
Одержимость на уровне нервов. Клеток. Крови.
Я могу вытерпеть боль. Голод. Отказ. Потерю. Но если она исчезнет — мне пиздец. Я не выдержу.
Потому что я не просто люблю. Я живу ей. Лучшая, сука, зависимость в мире.
И я никогда не избавлюсь от неё. Ни через два года. Ни через двадцать два.
Всё так же люблю девчонку. Жадно. Без меры. Без границ. С тем же огнём в груди, как и в