Он резко свернул за угол — так резко, что собственная тень проскользила вперед и только потом, опомнившись, соединилась с хозяином. И когда разъярённый полисмен, с открытым ртом и свистком наперевес, пролетел мимо него, Лёха, собрав в кулак честную злобу трудящихся, отоварил своей палкой стража по шишкообразному шлему. А потом, для надёжности и из уважения к ремеслу, ещё разочек. И ещё разочек.
Полицейский закачался и рухнул на землю. Изо рта торчал шнурок от свистка, предательски темнеющий на утреннем воздухе.
— Проглотил, придурок! — заметил Лёха деловито. — Будем надеяться, не подавится.
Полисмен заворочался, что-то глухо и крайне нечленораздельно бормоча.
— Что-то у тебя, товарищ Кокс, входит в дурную привычку бить людей палкой по голове, — заметил внутренний голос, что обычно появляется после отвратительного развития очередного блудняка и никогда — до.
Лёха вздохнул, будто соглашаясь с упрёком небесной канцелярии.
— Ничего не поделаешь, — ответил он ей мысленно. — Вино, карты и бабы, а теперь ещё и полисмэны — неприменно доведут до цугундера!
И Лёха, не испытывая педагогического интереса к дальнейшей фонетике местного стража порядка, вновь рванул вперёд, прижимаясь к тени домов и мысленно призывая удачу:
«Только не сегодня — без свидетелей и стимуляции палками по ребрам сочинения на тему — как я провел эту ночь».
В своей норе он пересчитал добычу и обескураженно хмыкнул. Двенадцать фунтов десять шиллингов. Очень прилично, но небогато. К Союзу ближе он не стал.
Если и была в этой авантюре мораль, то самая простая: экспроприация бывает тихой, быстрой и аккуратной, но удача — существо капризное и крайне несговорчивое.
Конец января 1939 года. Каморка «Папы Крало» в дешевом районе Сиднея, Австралия.
Вооружившись огрызком карандаша, обрывком бумаги и крайне приблизительными данными, Лёха сел подсчитывать примерную стоимость доставки собственной тушки в столь нежно любимый и желанный им Союз. Цифры выходили кривые, но понимание их порядка было ясным, как стакан мутной воды в австралийской пустыне.
Первый путь вёл во Владивосток. В целом Лёха даже склонялся именно к нему. Третьим классом до Гонконга, а там — шляться по пристаням, выглядывая прямой пароход до Владивостока. Говорили, что такие ходят — и советские, что было хуже. В ушах до сих пор всплывали замечательные перлы от «Ишопы». Или проклятых буржуев — что было лучше, но ходило реже.
Выходило фунтов пятьдесят, а то и все пятьдесят пять. Можно было попробовать наняться матросом на попутный пароход, но расписания у местных трампов отродясь не было и вместо Владивостока вполне можно было оказаться в каком-нибудь Шанхае, чего Лёхе категорически не хотелось. Схема была дикая, рискованная и откровенно не для слабонервных, зато дешёвая. Но во Владивостоке его ждали не только родная речь и флот. Там ещё сидел бдительный НКВД, точивший зубы на предателей Родины и просто тех, кто слишком долго смотрел не на ту сторону границы. Лёха вполне допускал, что сначала у него отобьют все лучшие органы, а уже потом невежливо поинтересуются: «Как, собственно, ты говоришь, тебя зовут, белогвардеец проклятый?».
А дальше отправят запрос в Москву. А скорее, и не отправят, если не поверят. Кто будет беспокоить Москву по поводу какого-то самозванца. С другой стороны, во Владивостоке был Кузнецов… а это слегка меняло баланс вероятностей в пользу выживания. В Лёхиных мечтах значилось ночью перелезть через борт, ловко миновать патрули НКВД и добраться до управления флота.
Второй путь вёл через Европу. Выбор был большой — Англия, Франция, Швеция, Норвегия, Прибалтика, Польша, Финляндия — любое советское посольство, куда занесёт его маршрут.
Как себе представлялось Лёхе, сильно пи***ть в посольстве его вряд-ли станут, а телеграммы по линиям НКВД, обороны и иностранных дел, должны были уйти в Москву одновременно и встретиться и где-то на одном и том же большом столе. А вот что решит вождь — это уже как в старом анекдоте про блондинку и миллион: вероятность найти его на улице ровно пятьдесят процентов. Либо расстреляют, либо выслушают необыкновенные приключения капитана Хренова. «А потом снова расстреляют!», — влезло излишне бдительное сознание.
Да, европейский путь был спокойнее и размереннее, но и раза в два дороже.
Лёха сложил бумажку, сунул её в карман и некоторое время смотрел в никуда, прикидывая. Пока денег не хватало даже на Владивосток.
И он пошёл заниматься тем, что умел делать лучше всего, — летать.
Начало февраля 1939 года. Частное лётное поле недалеко от Сиднея, Австралия.
Надо сказать, попытка поступить в школу военных лётчиков провалилась настолько звонко, что эхо ещё долго бегало по коридорам приёмной комиссии. За столом сидел меланхоличный военный с фуражкой величиной с аэродром и усами, которые будто бы сами просили занести их в бюджет обороны. Рассматривая Лёхины документы, не поднимая глаз, он произнёс:
— Паспорт есть, свидетельства гражданского пилота нет.
— Я умею летать, направьте на проверку! — влез обрадованный Хренов.
— Свидетельства гражданского пилота нет, — чуть более раздражённо продолжил перечислять чиновник от авиации. — Рекомендаций от мэрии нет, от церкви нет, попечителей нет. Ваш номер тысяча двести тридцать пятый в списке на сто двадцать мест. Мой вам совет один: получите лицензию гражданского пилота и приходите потом записываться в лётный резерв.
Но… курсы стоили те же сорок фунтов, которых у Лёхи не было. И он устроился рабочим на маленький учебный аэродром.
Рассмотрев развешанные по стене офиса фото, где молодой парень стоял рядом с разными этажерками Первой Мировой, он поинтересовался, кто это, и выслушал рассказ на сорок минут про весь боевой путь Сэма Таккера, грозы германских цеппелинов и фоккеров. Четверо сбитых! И получил работу.
Деньги выходили не то чтобы совсем смешные, но он подружился с Сэмом Таккером, владельцем авиашколы, и строил планы, как получить свидетельство гражданского пилота безвозмездно. То есть даром.
С утра Лёха разгружал бочки с бензином, таскал подкатные тележки, ящики с инструментами, заправлял самолёты, чинил порванный перкаль, которого хватало — всё то, что на маленьких аэродромах называют одним словом: «работа».
Однажды к обеду на аэродроме появился автомобиль таких размеров, будто задумывался как сельскохозяйственный амбар на колёсах, а в итоге стал чем-то средним между крейсером и бродячим цирком. Завидев чудовище, всё аэродромное начальство забегало, заулыбалось и даже стало слегка подпрыгивать — будто их внезапно назначили наследниками богатой тётушки.
Из монструозного кузова выбрался поджарый дед невысокого роста. Крепкий, обветренный, слегка пыльный, со шляпой, которую могли носить только люди, уверенные, что