Твоей Лили, увы, не повезло! Она прокололась! Ха! От мамаши Кольтман ещё никто не ушёл!
Деньги она считает лучше всех, так что от инженерии ей теперь не отвертеться. Выяснилось также, что она экономила на завтраках, подкупила твоего учителя из авиашколы и освоила полёты на ваших этажерках с крыльями. Мамаша снова её выпорола, но там уже мозоли на ж***е, так что эффект вышел чисто воспитательный.
Ж***а у неё, если что, цела и вполне рабочая. Не беспокойся.
Лили заявила, что собьёт всех мерзких «бошей». Кокс, ты не в курсе — кто это такие?
Мама в сердцах порвала ремень и сказала, что пороть её уже бесполезно и что она в её возрасте… Ну, это она врёт, я тебе могу точно сказать! Мы уже полгода как с ней на сеновал по ночам бегали!
В общем, Лили пора вые… выдавать замуж. Так что готовься.
Если сумеешь спиз… укра… прихватить ещё что-нибудь ценное — присылай немедленно. Мы тут всё оформим как вклад в обороноспособность Родины и личную инициативу Кольтманов и Коксов.
Твои два процента перевожу в английский банк, как ты и писал. Даже семейную комиссию в пятьдесят процентов брать с героя не стал. Пользуйся моментом!
Австралия помнит тебя, если что!
Папа Кольтман.
13 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, группа GC II/5, регион Шампань, Франция.
Утром тринадцатого мая весь состав группы загнали в штаб так решительно, словно опасались, что лётчики могут разлететься по углам и начать думать и действовать самостоятельно. Лёха после вчерашнего патрулирования смотрел на происходящее с осторожным скепсисом человека, который уже видел небо и потому не слишком доверял начальству.
С самого утра прибыл командир всей группы, майор Марсель Юг. Под его началом числились и третья эскадрилья «Ла Файет» с индейской головой на эмблеме, возглавляемая капитаном Монрэсом, и четвёртая — с летящим журавлём, под командованием капитана Ювэ. Лёха давно не видел такого скопления лётчиков и, что особенно тревожно, их начальства одновременно.
— Мечта любого пикировщика, — мрачно произнёс он Полю, окинув взглядом зал. — Одна таблетка килограммов на сто — и вопрос лётной дисциплины в этой части Франции кардинально решён раз и навсегда.
Поль мрачно хмыкнул и почти прошипел:
— Молчи, Кокс. Твои шуточки имеют свойство сбываться!
Обе эскадрильи рассадили в клубе, отчего там сразу стало тесно и душно, несмотря на настежь распахнутые окна. Воздух наполнился табачным дымом, запахом пота и тем особым напряжением, которое возникает, когда люди знают, что им предстоит бежать, но не ведают, в какую сторону.
Юг поднялся, внимательно оглядел лётчиков и их командиров. Выглядел он хорошо — отдохнувшим и собранным, словно война где-то поблизости существовала лишь в виде аккуратно подшитых донесений.
— Господа, — начал он, — наконец-то мы перенесём бой на территорию противника.
— О! Мы летим бомбить рейхсканцелярию в Берлине, — тихо прошептал наш герой и получил тычок от сидящего рядом Поля.
В зале зашевелились.
— Вчера ночью я был на совещании руководства. Там, кстати, присутствовали и наши британские союзники, — продолжил Юг. — Немецкое наступление начинает вырисовываться. Они наносят два удара, оба севернее нас. Ближе к нам — второстепенный, или вспомогательный, удар сразу за Люксембургом, в Арденнах, у Седана. Очевидно, это отвлекающий манёвр, призванный увести внимание от главного удара через Голландию и дальше в Бельгию. И, как ни странно, союзное верховное командование и ожидало удар немцев именно там. Так что основные наши силы уже там, в Бельгии, чтобы нанести им riposte suprême, то есть хороший пинок под зад.
По залу прокатился тихий смех и перешёптывание. Адъютант командира одобрительно кивнул, словно подтверждая, что пинок запланирован и одобрен на самом высшем уровне.
— И вот тут в дело вступаем мы. У Седана, — Юг ткнул указкой в карту, — через Маас переброшено несколько важных мостов, весьма полезных для немецкой армии. Но это ненадолго. Немцы зажаты в ущельях и лишены возможности маневрировать. Наши бомбардировщики разнесут эти мосты и переправы, а наши английские союзники уничтожат наступающие немецкие части в ущельях, а вы — третья и четвёртая эскадрильи — в полном составе проследите, чтобы им никто не помешал.
Лёха поймал себя на том, что слово «проследите» в данном контексте звучит подозрительно мирно.
— Третья «Ла Файет» идёте впереди основной группы самолётов и расчищаете небо над Седаном, а четвёртая эскадрилья капитана Ювэ идёт вместе с основной группой бомбардировщиков.
После удара перебазируетесь на аэродром Ту-лё-Круа-де-Мец, ближе к люксембургской границе. Вопросы есть?
На мгновение воцарилась тишина. Лёха смотрел на лица. Все думали, никто ни на кого не смотрел, и было видно, как всего два дня войны умудрились изменить людей сильнее, чем годы учений.
— Эти мосты, сэр, — аккуратно спросил Лёха. — Немцы уже захватили их?
— Некоторые — да, но вовсе не все. Обстановка довольно подвижная, и пока сведений о состоянии мостов нет, — жизнеутверждающе ответил командир группы Марсель Юг.
— Что известно о противостоящих нам «мессершмиттах»? — снова подал голос Лёха, вызвав недовольную гримасу у начальства.
— Основные силы немцев в Бельгии и Голландии. Мы ожидаем незначительное сопротивление. Думаю наш австралийский друг будет приятно удивлен их малочисленностью, — через силу улыбнулся Марсель Юг.
Лёха заметил, как Поль, командир его звена, мрачно прикусил губу, а командир их эскадрильи, капитан Монрэс, состроил ему страшную рожу, пресекая неуместные вопросы.
— Значит, немцы или уже взяли мосты, или просто навели переправы, — тихо прошептал себе под нос наш попаданец. — И к этому моменту времени прикрыли их зенитками, и «мессеров» будет как мух над навозной кучей.
13 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, группа GC II/5, Эльзас, Франция.
Вопрос корнишонов всплыл неожиданно, но, как выяснилось, был для французов куда важнее положения на фронте.
Во время очередного перекуса между вылетами, Лёха был пойман за руку в попытке пристроить маринованный огурец в компанию к батону и колбасе.
— Нет, нет, — с укоризной произнес механик Жан, пытаясь отобрать у Лёхи огурчик, — эти корнишоны сюда нельзя.
— Почему это? — искренне удивился Лёха, самоотверженно пытаясь спасти огурец, держа в одной руке батон, а в другой — кусок колбасы.