— Нет. Это что-то другое, — пытаюсь найти зацепку в киселе, в который превратился мой мозг после встречи с этим парнем.
— Мне нравится, как ты рассуждаешь. Кем ещё я мог бы быть? Какие мысли вертятся в твоей очаровательной голове. Ведь ты не просто так всю дорогу время от времени впадаешь в задумчивость.
— Может, я думаю о муже?
— Мимо.
— О детях?
— Если они и есть, то сейчас твои мысли не о них. Сама того не замечая, ты слишком внимательно меня разглядываешь. Что тебя удивляет, что привлекает, а что отталкивает во мне?
— Сначала, я поставила тебе клеймо — неандерталец.
— Мужчина может быть чуть красивее обезьяны.
— Дело не во внешности. Тут нареканий нет. Красивый, ухоженный до кончиков ногтей. Хотя тут всё противоречиво. Двойка тебе за поведение.
— Да? То есть мне не нужно было тебе помогать с сумками?
— Мне не нравится, когда посторонние мне тычут.
— Но ведь мы сейчас говорим друг другу «ты», и мир не перевернулся, а наоборот заиграл яркими красками. Тебе интересно со мной, ты тоже очень забавная…
— Обезьянка?
— С языка не сняла, но если тебе нравится, то могу тебя так называть. Вообще, забавная не всегда смешная. Это скорее симпатичная, интересная. Разве нет?
Ощущаю себя и правда мартышкой, с который беседует очень терпеливый зоолог.
— В тебе слишком много противоречий. Они немного напрягают.
— Что, например?
Руки Богдана не дают мне покоя.
— Те же ухоженные ногти никак у меня не вяжутся со сбитыми костяшки на правой руке. Кожа вроде как обветренная, но видно, что ты ухаживаешь за ней. Внешность актёра, а взгляд…
— С ногтями могу объяснить. Пунктик, привитый родителями с детства. Не вижу ничего плохого в чистых ногтях. Руки, как ты правильно подметила, у меня обветренные. Это потому, что последние два года я много проводил на… Воздухе. Независимо от погоды. Теперь лечу их. Представь себе, даже мажу кремом.
— Может, ты всё-таки как-то связан с пингвинами? Там, где они живут — холодно и воздуха с избытком.
— Лучше бы я эти два года поднимал пингвинов, — по лицу Богдана пробегает тень. — Ну а со взглядом что не так?
— Он у тебя жадный, голодный… И в то же время ты умеешь глянуть так холодно. Тот невоспитанный пацан, аж присел, когда ты на него зыркнул.
— И какие выводы?
— Ты едешь налегке, словно бежишь от кого-то или чего-то. От закона, например, — понижаю голос до шёпота. — Может, ты… Бандит-интеллигент?
Глава 5
Богдан
Люба-Любушка, если я тебе хоть что-нибудь расскажу о себе, ты сразу поймёшь кто я. Вы, девчонки, народ болтливый, моя тётушка наверняка рассказывала тебе про семью своей сестры. И как тогда ты посмотришь на меня, вспомнив мальчишку на своей свадьбе. Кате тогда меня «подкинули» родители. То, что она шла на свадьбу их не остановило, они нарядили меня по всей форме, и уже через три часа, я, краснея как маков цвет, вручал тебе в загсе букет цветов с загадочным названием ронолюнкусы. Но поцеловала ты тогда не меня, а Катю. Тебе было восемнадцать, а мне одиннадцать.
Я смотрел на тебя, как на богиню, спустившуюся с небес. Как же ты была хороша в белом, ажурном платье, подчёркивающем твои самые аппетитные места. Твой муж мне вообще не понравился, так как сразу превратился в моего соперника. В ресторане он целовал тебя под крики «горько», а я сидел за столом, стиснув кулаки.
Если я тебе сейчас скажу, что мой отец известный оперный певец, ты сразу смекнёшь, что я тот самый мальчишка, что пел на твоей свадьбе «Санта Лючия». Я здорово изменился за эти годы. Война же многое перевернуло в моём видении мира. А тогда на свадьбе я краснел, слыша за спиной разговоры:
— Хорошенький, как картинка.
— Да, такой прям куклёныш.
— Мальчик растёт обалдеть.
Моя тётушка, вручив тебе подарок, сказала, что у неё для тебя есть ещё один сюрприз — мальчик с голосом Робертино Лоретти. Я тогда упёрся и заявил, что спою, если только невеста поцелует меня. Ты, Люба-Любушка, согласилась. Думала, отделаться поцелуем в щёку. Это было моё лучшее исполнение, потому что я в тот день старался ради возлюбленной. Хотел достучаться до твоего сердечка.
Я считал, что выгляжу получше твоего жениха. Отец нарядил меня в смокинг, рубашку и брюки, купленные им в Америке для концертных выступлений и конкурсов, в которые меня охотно брали, пророча серьёзную карьеру.
Я пел, не сводя с тебя глаз, а ты ни на секунду не отводила взгляда от меня. Все, наверное, пялились на такого голосистого мальчика-пряника в этот момент, но я видел только тебя. Моя душа, доселе не знавшая подобного смятения, парила вместе с песней над залом.
Аплодисментов мне было не нужно, но гости встали и одарили ими меня сполна. Я же в этот момент видел лишь то, как ты шла ко мне через весь зал, лёгкая как облако и прекрасная как сама любовь. Ты поднялась на сцену и поцеловала меня в щёку, а я обхватил тебя за шею и неумело прижался к твоим губам.
Ты покраснела и мягко убрала мои руки.
— Когда ты вырастешь, тебе будут рукоплескать все залы мира, — улыбкой, ты попыталась скрыть смущение.
— Когда я вырасту — женюсь на тебе.
Тогда ты тоже меня поправила.
— Ай-яй-яй, тебя не учили говорить взрослым «вы»?
— Но ты сама так же обращаешься ко мне.
— Я старше. Согласно правилам этикета, которым меня учили…
А я тогда расправил плечи и перебил тебя, выдав любимую папину фразу.
— В университетах, где тебя этому учили, я преподавал.
Ты залилась смехом и уточнила.
— В прошлой жизни?
— Насчёт прошлой не знаю, меня больше интересует будущее.
— Почему?
— Там я буду большой и сильный.
— А я?
Твой муж окликнул тебя.
— Люба, о чём вы там шепчетесь? Я уже ревную, — насмешка в его голосе резанула по моему самолюбию.
А мы говорили с тобой, как и сейчас, и не могли наговориться. Уверен, в тот момент я уже не был для тебя безымянным мальчиком на свадьбе. Ты даже поинтересовалась тем, как меня зовут, хотя Катя тебе представляла меня в загсе.
— Напомни, пожалуйста, как зовут тебя? Прости, в суматохе не запомнила имя.
— Богдан Кришневский.
— Ты споёшь нам ещё, Богдан Кришневский?
— Если ты подаришь мне танец.
Видимо, мы и правда сильно заболтались. Катя взбежала на сцену и увела меня за стол. Так мы с тобой и не договорились. Мрачнее тучи,