Когда Энни и Жан расположились в гостиной на потертом диванчике, хозяин дома повторил вопрос:
— Вы сказали, что это ваш супруг?
— Нет, это мой молочный брат. Жан. Мы вместе росли.
— А ваш супруг где?
— У меня нет супруга. Мой жених уехал. И я не знаю надолго ли. Осенью должна была состояться наша свадьба. А теперь получается так, что мне очень нужны деньги. Не все наследство, а его небольшая часть, чтобы я могла погасить долги отца. Иначе мы останемся без дома.
— милая мадемуазель, я очень хотел бы вам помочь. Но не могу. Генриетта поставила условие, и я не могу позволить, чтобы оно не было выполнено. А что если написать вашему возлюбленному и попросить его вернуться быстрее?
— Это невозможно. Он уплыл в Новую Францию, — Энни закрыла лицо руками и разрыдалась.
— Месье Мегрэ, а что если Энни выйдет замуж за кого-нибудь другого? Условие же будет соблюдено?
— Что ж, Генриетта никаких требований к наличию чувств не предъявляла. Только к титулам — титул жениха должен быть не ниже графского.
— Барон Сусон, значит, в пролете.
— Что вы сказали, молодой господин? Я слышу плохо.
— Говорю. Вас обмануть кто-то пытался. Вы упоминали об этом.
— Ах да! Мария или Маринетт, не помню уже как звали эту женщину, но ее имя есть в завещании. Она пыталась убедить меня, что забрала девочку к себе. Показывала мне письмо от отца девочки и саму девчушку. Только старый Мегрэ знает к людям подход и умеет задавать вопросы. Девчушка та оказалась ее родной дочерью. Уж как плакала эта дама, сулила большие деньги, ругалась, угрожала. Только Мегрэ человек честный и подкупить его нельзя.
— Значит, мы можем не беспокоиться, наследство Энни никуда не денется, — Жан подводил к разговор к закруглению.
— Вот только пусть ваша сестра не затягивает со свадьбой. Я не вечен. Конечно, все свидетели, подписавшие завещание люди исключительно благородные и порядочные, но я ни в ком не могу быть уверен так же сильно, как в себе.
Жан поблагодарил старика и помог до сих пор хлюпающей носом Энни подняться с дивана.
Большую часть пути в Ольстен Энни молчала.
Это нравилось Жану куда больше, чем когда она начинала говорить. Потому что говорила она вещи страшные. Все сводилось к тому, что сейчас все плохо, а станет еще хуже. Она рисовала будущее поместья де Рени самыми мрачными красками.
— Жан, все пропало. Ничего у меня не вышло. Что теперь будет?
— Не переживай. Все останется так же. Будем охотиться и рыбачить. Продержимся зиму. А там, может, твой жених вернется.
— Нет, Жан. Отец боится, что у нас все заберут. Ему же приходят письма с угрозами. А если нас выгонят на улицу?
— Можно первое время в церкви пожить.
— Жан! — Энни ударила его по плечу.
— Энни, я не думаю, что друзья твоего отца могут так поступить.
— Я вижу, что ты не думаешь. И даже не пытаешься.
— Как будто от твоих дум легче становится! Голову забиваешь себе только.
— Жан, пока не поздно нужно аккуратно вывезти из дома все самое ценное и спрятать в лесу. Только лучше делать это ночью, чтобы никто не видел. Скотину нужно забить. Так у нас будет мясо.
— Энни, все, конечно, ты хорошо придумала. Только я не уверен, что граф де Рени на это даст добро.
— Всегда лучше что-то делать, чем сидеть сложа руки.
— Иногда руки лучше все же сложить, чтобы дров не наломать. Энни у нас есть небольшой домик на краю Ольстена, поживем там, пока все не разрешится.
— Думаешь, отец на старости лет сможет жить в чужом доме? Он привык к своему, родному.
— Энни, все получится. Дом у вас пока никто не забирает. А если заберут, то вы его потом обязательно вернете.
Жан сам в это не особо верил, но ему очень хотелось, чтобы в это верила Энни.
Дома Энни ждало письмо от Кристиана.
Ханна, встретив Энни горячими объятьями, спохватившись, убежала в гостиную и вернулась, размахивая конвертом.
— Пляши, девочка моя, тебе письмо!
Энни застыла, глядя на конверт. Сейчас ее разрывали противоречия. С одной стороны, ей хотелось узнать из первых уст, что же произошло. А с другой, страшно было прочитать слова прощания.
— Наверное, вы успели уже обо всем переговорить, и письмо теперь без надобности, — с явным сожалением проговорила Ханна.
— Я буду его перечитывать и вспоминать о Кристиане, — заверила ее Энни, забирая письмо и прижимая его к груди.
— Как твое платье? — спросил, улыбаясь граф де Рени, выбравшийся на шум из своего кабинета.
— Платье? — не поняла сначала Энни, а потом спохватилась. — Ах да, платье! Были небольшие замечания, а так оно прекрасно.
Она не стала портить радость от приезда плохими новостями. Энни подозревала, что ее отец втайне надеялся, что получится занять деньги у будущих родственников. Но обо всем она сможет рассказать завтра, когда подберет нужные слова.
Сославшись на усталость, она поднялась к себе и распечатала конверт. Не читая письма, она прикоснулась к нему губами и лишь потом развернула его.
Из-за выступивших непрошенных слез ровные строчки словно тонули в дымке.
«Милая моя Энни, знаю, что ты ждешь скорой встречи, но мне придется тебя огорчить. Нашу свадьбу придется отложить. Виной всему желание короля видеть меня главой экспедиции к берегам Северной Америки. От меня требуется основать колонию. Это очень сложная и ответственная миссия. До сих пор не могу понять, почему выбор короля пал на меня.
Мне хочется остаться с тобой, но такие назначения не обсуждаются.
Не могу предположить, сколько времени это займет. Постараюсь как можно быстрее вернуться во Францию или забрать тебя к себе, если ты, конечно, захочешь.
Твой образ навсегда в моем сердце. Надеюсь, что ты дождешься меня».
Глава 17
Утром Энни отыскала отца в кабинете. Она ожидала увидеть его подавленным и угрюмым, но он разбирал бумаги и что-то напевал себе под нос. Энни прокашлялась. Он поднял голову и посмотрел на нее с улыбкой:
— Сегодня