Он ткнул в меня пальцем:
— Ты выставил меня идиотом! Марионеткой, которая не знает, что творит её собственный протеже! Ты скрыл от меня информацию о водопроводе, важнейшую информацию! И выложил её прямо при императоре!
— Эффект был сильнее, — объяснил я. — Шок от неожиданности убедительнее любых аргументов.
— Эффект⁈ — он схватился за голову. — Эффект⁈ Дубровский теперь думает, что я не контролирую собственного агента! Что я привёл во дворец некроманта, о котором сам ничего не знаю!
Справедливое замечание. С точки зрения придворной политики, я действительно подставил Бестужева. Но это было ничто по сравнению с жизнями всех москвичей.
— Это можно исправить, — сказал я.
— Как⁈ Как это можно исправить⁈ — граф практически визжал. — Моя репутация разрушена! Мои позиции при дворе под вопросом! Всё, что я строил годами — всё рухнуло из-за тебя!
Машина тронулась, плавно выезжая за ворота дворца.
— Я предупреждал, — сказал я. — Ещё до аудиенции. Что мои методы могут вам не понравиться.
— «Не понравиться»⁈ — граф издал смешок, больше похожий на рыдание. — Ты разрушил мою карьеру, и это «не понравится»⁈
Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Дыхание постепенно выравнивалось — острая фаза стресса начала отступать, уступая место усталости.
— К моей дочери больше не приблизишься ни на шаг, — глухо произнёс он. — Я забираю её сегодня же. Увезу в поместье, под замок, подальше от такого, как ты.
Вот оно. Истинная причина его ярости. Страх за дочь. Отцовский инстинкт, древнейший и сильнейший из всех. Самец защищает своё потомство от угрозы, и неважно, что угроза — тысячелетний некромант с имперским карт-бланшем.
Я мог бы промолчать. Мог бы согласиться. Мог бы даже извиниться, хотя извинения в моём лексиконе отсутствовали принципиально.
Но Анна носила моего ребёнка. И если граф увезёт её неизвестно куда, я потеряю возможность защитить их обоих.
— Боюсь, это будет проблематично, граф, — сказал я.
Бестужев открыл глаза. Посмотрел на меня устало, даже с отвращением:
— Это ещё почему⁈
Я посмотрел ему прямо в лицо. В старые, уставшие глаза человека, который слишком много видел и слишком мало спал.
— Потому что Анна беременна. Она же сообщила вам недавно.
Глава 12
Я наблюдал за графом Бестужевым с профессиональным интересом патологоанатома. Не потому, что собирался его вскрывать, хотя мысль была заманчивой, а потому, что его состояние представляло собой идеальный пример острой стрессовой реакции в фазе истощения.
Вчера он был готов меня убить. Сегодня — едва держался на ногах.
После признания Анны о беременности граф не взорвался, как я ожидал. Не начал кричать, угрожать, требовать дуэли. Вместо этого он сдулся. Как воздушный шар, из которого выпустили воздух.
Глубокий, протяжный выдох вырвался из его груди — признак парасимпатической активации (переключения нервной системы с режима «бей или беги» на режим «отдыхай и переваривай»). Плечи опустились.
Я активировал некромантское зрение, оценивая его состояние.
Аура была тусклой, серовато-голубой — цвет эмоционального истощения и подавленности. Жива текла вяло, как река в засуху. Сердечный ритм неровный — экстрасистолия (внеочередные сокращения сердца, вызванные стрессом), по меньшей мере пять-шесть эпизодов в минуту. Артериальное давление снижено после вчерашнего гипертонического всплеска — типичная картина «отходняка» после острого криза.
Если так продолжится, через неделю у него разовьётся полноценная депрессия. А через месяц — инфаркт или инсульт. Организм не прощает таких эмоциональных качелей, особенно в его возрасте.
Впрочем, меня это касалось лишь постольку, поскольку мёртвый тесть менее полезен, чем живой. Хотя, с другой стороны, мёртвого можно поднять и допросить. Но это уже совсем другая история.
Граф сидел, глядя в окно. За тонированным стеклом проплывали улицы.
— Она сказала мне, — произнёс он наконец.
Я промолчал. Иногда лучшая тактика — дать пациенту выговориться. Катарсис (эмоциональное очищение через выражение чувств) — мощный терапевтический инструмент.
— На днях… — Бестужев провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали — тремор от истощения надпочечников, выработавших за сутки месячную норму кортизола. — Я не поверил. Думал, это какая-то ошибка. Или шутка. Или… не знаю.
Он повернулся ко мне. В глазах читалась смесь обиды, растерянности и чего-то ещё. Чего-то, что я не сразу опознал.
Страх. Он боялся. Что дочь, которую он растил, холил и лелеял, приняла решение без его ведома и согласия. Что контроль, который он всю жизнь считал естественным правом отца, оказался иллюзией.
— Я зол не потому, что ты некромант, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я видел, что ты сделал для меня. Для Ливенталя. Для его дочери. Ты спасал жизни, когда мог просто пройти мимо.
Он сглотнул — затруднённое глотание, признак спазма гладкой мускулатуры пищевода от нервного напряжения.
— Я зол, потому что моя дочь… моя драгоценная наследница… приняла это решение, не посоветовавшись со мной.
А вот это было интересно.
Не сама связь с некромантом его убивала, а потеря контроля. Получается, что не моя тёмная природа, а самостоятельность Анны. Типичная реакция патриархального аристократа, привыкшего распоряжаться судьбами близких, как пешками на шахматной доске.
— Ваше сиятельство, — сказал я спокойно, — Анна уже взрослая женщина. Ей двадцать шесть лет. В этом возрасте люди имеют право принимать решения о своей личной жизни.
— Право? — он горько усмехнулся. — Право. Красивое слово. Но права всегда идут рука об руку с последствиями. И последствия её «права» теперь касаются всего рода Бестужевых.
— Ребёнок унаследует…
— Я знаю, что он унаследует! — Бестужев повысил голос, но тут же осёкся. Потёр виски. — Прости. Я… не в себе.
— Это очевидно.
Он бросил на меня раздражённый взгляд, но промолчал. Потом снова отвернулся к окну.
— Дай мне время, — произнёс он после долгой паузы. Голос стал тише, почти просительным. — Просто время… чтобы это принять.
Он помолчал.
— Теперь ты связан с моим родом. Нравится мне это или нет, — сказал он, внезапно потеряв вежливое обращение. Прогресс, я уже почти стал любимым зятем.
Связаны. Хорошее слово. Точное. Проклятие связало меня с этим миром, необходимость спасать — с людьми, а теперь ребёнок — с конкретной семьёй.
Цепи множились, становились крепче. Ирония в том, что тысячу лет назад я сам заковывал других в цепи — буквальные и метафорические. Теперь карма решила отыграться.
— Сколько времени вам нужно? — спросил я практично.
— Что?
— Чтобы принять. Неделя? Месяц? Год?
Бестужев уставился на меня с выражением крайнего недоумения:
— Ты… ты серьёзно спрашиваешь?
— Абсолютно. Мне нужно планировать. Если вы будете враждебны ещё месяц — это одна стратегия. Если год — другая. Если никогда не примете — третья.
— Ты рассматриваешь отношения