И оно реагировало. Марионетки расступались перед нами, освобождая узкий коридор. Их тела — всё ещё неподвижные, всё ещё смотрящие в одну сторону — просто сдвигались, повинуясь древнему инстинкту «беги от опасности».
Тверская улица разворачивалась перед нами — некогда оживлённая артерия города, теперь превращённая в коридор из живых статуй.
Я видел знакомые здания: рестораны, магазины, офисы. Всё тёмное, всё пустое. Жизнь ушла отсюда, оставив только оболочки.
— Учитель… — прошептал Кирилл. Его голос дрожал от напряжения. — Я не могу… долго…
— Держись, — я увеличил поток своей энергии, частично разгружая его. — Ещё немного. Видишь? Мы почти у цели.
Впереди, в конце улицы, виднелось здание мэрии. Массивное, помпезное, оно возвышалось над окрестными домами как памятник имперским амбициям. Обычно его освещали прожекторы, подчёркивая архитектурные детали.
Сейчас оно было окутано фиолетовым сиянием. Магический купол накрывал здание как гигантский колпак. Защитный барьер, судя по характеру свечения. Достаточно мощный, чтобы выдержать артиллерийский обстрел.
— Вот чёрт! — выдохнул Стрельцов по рации. — Это что, силовой щит?
— Похоже на то, — ответил я. — Конструкт справится.
— Вы уверены?
— Для этого он и создан.
Колонна остановилась в переулке в зоне прямой видимости от мэрии. Дальше ехать было некуда — площадь перед зданием была забита людьми так плотно, что между ними не протиснулась бы и мышь.
Я прислонился к стене, переводя дыхание. Использование ауры страха в таком масштабе отняло больше сил, чем я рассчитывал. Сосуд Живы просел ещё на несколько процентов.
Так, теперь настала очередь разведки на месте.
Нюхль.
Мы уже достаточно близко, чтобы связь была ровной.
— Аглая, — позвал я. Телепатка стояла рядом, бледная и измотанная после ментального напряжения последних часов. — Мне нужна твоя помощь.
— Что нужно?
— Нюхль. Мне нужно видеть то, что видит он. Но сигнал слишком слабый — я не могу пробиться сам.
— Ты хочешь, чтобы я стала ретранслятором, — поняла она.
— Да. Это рискованно — враг может почувствовать прикосновение и попытаться атаковать. Но без информации мы идём вслепую.
Аглая помедлила. Я видел, как она взвешивает риски — профессиональная привычка телепата, который слишком хорошо знает, чем может закончиться контакт с чужим разумом.
Потом кивнула:
— Делай.
Мы забрались обратно в бронированный внедорожник, подальше от посторонних глаз. Аглая села напротив меня, закрыла глаза, положила ладони мне на виски.
Её прикосновение было прохладным и лёгким, как касание шёлка.
— Готова, — прошептала она.
Я потянулся к связи с Нюхлем.
Сначала — ничего. Статический шум, обрывки чужих эмоций, ментальный «белый шум» города, заполненного марионетками.
Потом — проблеск. Слабый, мерцающий, но различимый.
Аглая напряглась. Её брови сошлись на переносице, на висках выступили капельки пота.
— Есть… — выдохнула она. — Я его вижу…
Образы хлынули потоком.
Я видел глазами Нюхля. Канал вёл вглубь здания, петляя между этажами как кровеносный сосуд в теле гигантского организма. Нюхль двигался уверенно, следуя за магическим следом.
Мимо постов охраны. Тепловые сигнатуры человеческих тел, красно-оранжевые силуэты на тёмном фоне. Элитные марионетки в тактической броне — их тела были холоднее обычного, что указывало на замедленный метаболизм, характерный для глубокого ментального контроля.
Автоматическое оружие наперевес. Шлемы с опущенными забралами. Не обычные зомбированные гражданские, а военные или бывшие спецназовцы, судя по выправке и расстановке. Специально отобранные, специально подготовленные, специально усиленные магией. Элитная охрана для элитного преступника.
Нюхль полз дальше, стараясь не издавать лишних звуков.
Коридоры мэрии выглядели странно пустыми — как офисное здание после эвакуации. Обычно здесь работали сотни чиновников, секретарей, технический персонал. Сейчас — никого. Только охрана на ключевых постах и мерцающие экраны компьютеров, оставленных включёнными.
На некоторых экранах светились таблицы и графики. На других — электронная почта с непрочитанными сообщениями. На третьих — заставки с официальным гербом Москвы.
Обычный рабочий день, прерванный на середине. Люди просто встали и ушли, оставив свои дела незавершёнными.
Эвакуация? Нет, слишком аккуратно для эвакуации. При эвакуации бывает паника, бывает беспорядок. Здесь — просто… уход. Методичный, организованный.
Все сотрудники тоже стали марионетками. Все до единого.
Ящерица свернула в боковой канал, потом ещё в один. Система вентиляции здания была запутанной — десятки разветвлений, сотни решёток, километры металлических труб. Но Нюхль знал своё дело. Он следовал за магическим следом как гончая за запахом дичи.
И наконец — цель. Кабинет.
Нюхль выполз к решётке, за которой открывался вид на огромное помещение.
Кабинет мэра был именно таким, как я его и представлял. Роскошь, помпезность, показное богатство.
Огромное окно во всю стену, выходящее на площадь. Сквозь него был виден фиолетовый отсвет защитного купола и — далеко внизу — море человеческих голов.
На стене напротив окна — портрет императора в золочёной раме. Его Императорское Величество смотрел на комнату с выражением благожелательной строгости. Интересно, знал ли он, что творится в этом кабинете под его портретом?
И в кресле за массивным столом…
Аглая судорожно вздохнула. Её пальцы впились в мои виски с болезненной силой — я чувствовал, как её ногти оставляют полукруглые отметины на коже.
— Это… — прошептала она. — О, свет… что они с ним сделали…
Мэр Дроботов сидел в кресле. Точнее — то, что от него осталось.
Человек в кресле был похож на мумию из египетского саркофага. Высохшая кожа — жёлто-коричневая, как старый пергамент — обтягивала череп, делая видимыми каждую кость, каждый выступ. Скуловые дуги выпирали как лезвия ножей. Глазные яблоки ввалились в орбиты так глубоко, что их почти не было видно — только белки поблёскивали в тени надбровных дуг.
Руки лежали на подлокотниках без движения. Ногти отросли до неприличной длины, загибаясь как когти хищной птицы.
Он был жив — я видел слабое, едва заметное шевеление грудной клетки. Дыхание Чейна-Стокса (периодическое дыхание с паузами, характерное для терминальных состояний). Вдох… пауза… выдох… длинная пауза… вдох.
Но едва-едва. На грани. Между жизнью и смертью, в том пограничном состоянии, которое врачи называют «порогом».
Из его тела торчали трубки. Десятки тонких серебристых трубок, похожих на медицинские катетеры, только… другие. Они входили в вены на руках, в ярёмную вену на шее, в крупные артерии на бёдрах. Проникали сквозь кожу в местах, где обычно не ставят капельницы — в виски, в затылок, в область сердца.
Трубки уходили куда-то под пол, сливаясь в единый пучок, как корни дерева сливаются в ствол.
Они пульсировали