И пики мои бронные служилые люди не отложили.
Тренко вел их, опытный человек, сделает все, как надо.
Здесь же, отвечая на звуки рога и творящееся на нашем участке, вперед на основном направлении всего фланга двинулись остальные силы. Спину мне прикрывали марширующие на север сотни пехотинцев. Пикинеры Серафима по центру, подпираемые казаками и стрельцами — аркебузирами, одним словом. А еще копейщики. Менее полезная, но пока что присутствующая в моих рядах сила.
Ударили барабаны, затрубили рога, отвечающие нашему горну.
Не хотите по-хорошему сложить оружие, будет по-плохому. Вы все, стоящие за Шуйского, должны понять это. Уверен, многие после такой демонстрации намерений, попросту сложат оружие и присягнут мне. Простым людям — не боярам московским, а служилым, из иных мест точно уж не хочется сражаться за людей, которые сами не ведут их в бой, творят что-то странное.
Да и отношение к Василию и всем Шуйским за последние годы все ухудшалось и ухудшалось.
Началось еще и моральное давление. Услышал я, совершая с полусотней маневр то, о чем требовал. Бойцы мои из основной конной рати старого строя выкрикивали громко и четко, пуская стрелы в нестройные ряды стоящих московских людей:
— Сдавайтесь! Сдавайтесь! Сдавайтесь!
Казалось бы, ерунда, но когда это орет несколько тысяч глоток —
Эффект появляется весьма ощутимый.
Противник не понимал, что происходит. Он лишился львиной доли управления. Приказы отдавать было некому. Все бояре, большинство из них участвовали в этой сомнительной попытке провокации. Или заговора? Дурости, если уж по правде говорить.
И выходило, что простые воины гибли невесть ради чего.
Вроде бы только что намечалась атака, и они хоть как-то были готовы противостоять ей, отработанными действиями сразиться и попытаться выиграть, нанеся поражение. Или хотя бы отойти в слаженных порядках, спасти свои жизни. Сейчас же после странного действия с боярами и каретой, основная масса войска вообще перестала хоть что-то понимать.
Миг и все бойцы начнут паниковать, бежать, сдаваться.
Мне это только на руку.
Как обычно бывает — нет понимания причин победы, значит и нет ее само́й. Люди не воюют просто так. Чтобы хорошо биться, рисковать своей жизнью и здоровьем, нужно четко знать ради чего оно все.
Уже сейчас, еще до удара моей конницы, который вот-вот и налетит на бронированных, они выглядели слабо.
Я махнул рукой, начал сам заворачивать коня, чтобы из маневра лучше наблюдать за тем, что творится на поле боя. Тормозил. Полусотня, отошедшая чуть в тыл и пропустившая одоспешенных вперед, следовала за мной и делала то же самое.
Привстал на стременах.
Бояре, только-только более или менее выстроившиеся в линию, поняли, что на них летит превосходящая численно сила, запаниковали. То было видно и понятно. Дрогнули они, отворачивать начали, посыпались.
Сметут их сейчас.
Аркебузиры пока что подтянулись и были готовы выдвигаться для огневой атаки. Ну а основные силы давили на дрогнувших и уже начавших отступать всадников. Что было на правом фланге отсюда я не видел. Но дым там не поднимался и грохота боя слышно не было — значит, идут переговоры.
— Знамя! — Выкрикнул я.
Мы разворачивались и шли вслед бронной коннице. Глянем, что там в карете. Присмотрелся, понял что ее с поля боя никто не убирает. Кони стоят, возницы разбежались.
Дал пяток коню и повел его рысью вперед.
* * *
Уважаемые читатели, спасибо!
Пожалуйста не забывайте ставить лайк.
И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.
Так же буду благодарен если оставите комментарий под этим или первым томом.
Впереди — много интересного. Смута идет к финалу. Время бить интервентов.
Глава 2
Солнце, вышедшее в зенит, отбрасывало блики на доспехах моей бронной полутысячи.
Ветер заставлял стяги трепетать на их пиках. Миг, и опустились они для удара.
Боярская конница смешалась. Они рассчитывали на яростный и ошеломляющий удар по моему сопровождению из аркебузиров. Легкая конница на средних конях не выдержала бы. Но ее еще надо было догнать. Они планировали настигнуть и устранить меня. Фигуру, которая объединяла все пришедшее сюда, за Оку с юга войско. Убить, втоптать в грязь того, кто осмелился покуситься на царство. На их власть, статус, место подле трона и их влияние. Изничтожить какого-то неведомого Игоря Васильевича. Воеводу. Боярина. Царя? Да нет. Для них — злейшего врага. Человека, о котором говорят, что имеет он право воцариться, но сам он всеми силами отказывается от этого.
Такой подход был им всем, как я мыслил, непонятен и противоестественен.
Власть — это сила. Я отказывался от нее, не наигранно, а вполне обыденно говоря, что есть люди более достойные. Именно поэтому для Игоря Васильевича уготована смерть от их рук.
Для меня — проклятого колдуна, в их глазах. Того, кто требует собрать Земский Собор и всей землей, а не этой боярской кодлой, выбрать сильного и достойного человека. Не себя, а того, за кого Земля русская проголосует.
Я понимал их ужас. Потому что ломал устои об колено.
А сейчас лучшие из лучших, родовитейшие из родовитых запаниковали. Отборные бояре и дети боярские вмиг поняли, что им конец. Склонив пики, на них летела превосходящая числом, закованная в броню конница.
— Гойда!
— Бей! Не жалей!
— За царя! За Собор! За землю!
Орали нестройно, но зло и яростно сотни глоток моей бронированной кавалерии. Эти люди были не так хорошо снаряжены, как противостоящие им. У них были похуже кони.
Но. Что самое важное — у них были пики и огромная воля к победе, а также ненависть к этой элитке, решившей, что они лучше всех. А еще они разрабатывались действовать друг с другом. Тренировались. Кто-то еще с Воронежа, кто-то последние дни. Но, они учились действовать как единое целое. А боярские сотни, хоть и были опытными воинами, сейчас запаниковали, и не получилось у них сделать слаженный единый маневр. Да и слишком большую скорость они набрали, не отвернуть уже от столкновения.
Слишком злы были — теперь пришел час расплаты.
Месть, которую несли мои худородные дворяне и однодворцы на остриях своих копий.
Десятилетия, если не столетия местнических проигрышей и упреков в незначительности рода, сейчас пробудили в этих людях — воронежцах, рязанцах, курянах, ельчанах, жителях северских земель и прочих, вставших под мое знамя, сокрытую и копившуюся ненависть. Негодование от несправедливости.
Коли сам достиг, то и результаты тебе пожинать. А местничество трактовало сей момент иначе.
Тот, чьи предки родовитее —