Миг, и пытавшаяся в последний момент уйти от удара моих сотен, боярская конница получила удар, считай по всему фронту. Сошлись. Кони налетали на коней, пики разили безжалостно. Гром раздался невероятной. Словно молот нашел на наковальню.
Строй, второй, третий — проносился через пытавшихся отступить и дрогнувших бояр, сносил все живое на своем пути.
Крик боли, единый и ужасный разнесся над полем боя.
Люди кричали, лошади ржали, вставали на дыбы, падали под таранным ударом. Бойцы вылетали из седел и мешками, покрытыми броней, летели на землю, замирали, не вставая. Трещали древки, ломались от могучих нагрузок, разлеталась в сторону щепа. Таков он ужас удара доспешной рати, влетевшей лихим копейным ударом во врага. Пехоту она просто сметает, втаптывает в землю. С конницей, не имеющей пик — творит то же самое, сбивает с мест, давит, отбрасывает.
Смотрел я на это и понимал, что с ляхами будет тяжело. Ой, как тяжело.
Только полки нового строя, ощетинившиеся пиками, могли что-то противопоставить такому. И гуляй-город. Все же коннице сложно штурмовать укрепления в строю. Постепенно, как показала история, пехотные отряды вытеснили с лидирующих позиций ударную конницу.
Но до этого еще несколько десятилетий.
А сейчас даже с учетом того, что это не крылатые гусары, превосходившие, чего уж там, моих парней во всем — эффект оказался поразительный. Даже не имея почти полных лат и коней за сотни золотых монет — дукатов, мои бойцы показали высший класс.
В голове крутился вопрос. Черт, а как же мне противостоять польской коннице? Если так могут мои, то… Они же просто раскатают нас.
Нелегко, но… Надо!
Тем временем бронная кавалерия пролетела дальше, смела многих, сбросила на землю. Двигаясь к лесу, снижая скорость, но не останавливаясь. План у Тренко был в том, чтобы отсечь попытки остатков войска Шуйского отступать по дороге к реке Лопасня, к лагерю, к своим тылам.
Отличная мысль. Аркебузиров конных тоже нужно туда.
Да и пехоту Серафима, с казаками и стрельцами. Вот только…
Там, чуть правее, ощетинились пиками наемники. Как говорится — доверяй, но проверяй. Да, мы вели с ними переговоры. Но вдруг мне, неведомому генералу всего этого громящего Шуйского воинства, захочется ударить на них? Вдруг посланные переговорщики, это такая хитрость?
Вот и встали в боевые порядки немецкие роты, видя подступающую силу. Приготовились отражать удар.
Но мои всадники летели мимо них.
И здесь я приметил, что аркебузиры, где-то четвертью своей, парой сотен заходят тоже на удар по тем, кто еще остался от боярских сотен, по которым только прошел каток. После копейной атаки кое-кто все же был еще жив. Поднимался с земли, тряс головой, выхватывал оружие, озирался. Некоторые кони вставали, тянули за собой всадников. Кому-то удалось выжить, отведя копье, увернуться, не попасть под таранный удар. У некоторых пал конь. Кого-то испуганное животное выкинуло из седла еще до удара. А некоторым удалось выбить противника, моего служилого человека из седла. Выйти победителем, используя саблю против пики. Кого-то защитил доспех.
Всех их оказалось немного, но с земли поднимались и приходили в себя.
Легкая огнестрельная кавалерия неслась на них, и я, подняв знамя, повел свои полсотни вслед. Мы отступили слишком далеко от места схватки. Нужно торопиться.
— Вперед! — Выкрикнул я. Взмахнул саблей, указал направление.
Надо пленить побитых и раненых бояр, связать, а потом допросить и расспросить. Кто эти люди, кому служат, из каких родов.
Грянул дружный залп.
Зачем? Черт! Они же не представляют угрозы никакой. Их проще окружить и захватить, а не добивать. Но легкая кавалерия действовала иначе. Так-то я приказа не давал, но сотники решили сами проявить инициативу.
К добру ли?
— В галоп! Быстрее! — Выкрикнул, понимая, что бойню стоит остановить.
Хотя… в голове вновь всплыла тяжелая мысль. Думал я, когда к битве готовился, а что мне с этими всеми интриганами и элитой московской? Они же в заговорах поднаторели, живут ими. Все эти «кремлевские башни», боярские рода — это сплошная головная боль для царя. Но и его подспорье, если верно с ними взаимодействовать.
Естественно, ко мне доверия у них никакого не будет. Скорее всего.
Вот моя легкая огнестрельная кавалерия сейчас… Сейчас своеобразно, кроваво и жестоко решала эту проблему в своей манере.
Я слышал выстрелы. Видел, приближаясь, как никто из моих легких рейтар не пытается взять пленного. Не летели арканы не били людей, оглушая, и не вязали. Наклоняясь в седлах, бойцы орудовали саблями, стреляли впритык из пистолей. Спешивались, добивали раненых.
— Какого! — Вырвалось у меня. Но в голове, несмотря на всю кровавость происходящего формировалась мысль. А может оно и к лучшему?
Полторы сотни бояр, элитной конницы московского воинства здесь и сейчас на моих глазах подвергалась беспощадному избиению.
— За царя! За батюшку! За Игоря! — Доносились выкрики.
— Стоять! — Заорал я, пришпорив коня.
Моя полусотня подходила к месту боя. И, в какой-то момент я понял, эти люди, мои послужильцы мстят. За все те годы обвинения в худородности со стороны этих господ. Мстят за проигранные местнические споры и за презрение к себе и своим семьям.
Ведь все они ратные люди. Все они — служат земле. И, по идее — равны. Только, как это всегда бывает, кто-то же равнее. А, поскольку мое воинство видело, что я сражаюсь наравне с ними — то делало выводы. Назначаю не по месту, а по делам. Стараюсь показывать на советах, что нет для меня разницы между рядовым сотником, поднявшимся за счет побед и личных качеств, и знатным князем. Между Тренко — представителем детей боярских, худородным человеком, ставшим моим замом и Трубецким, воеводой, которому я тоже доверял — огромная пропасть по месту. Но для меня — они равны.
Все эти люди, сотники. Видели это. И сейчас своими саблями и аркебузами решали проблему боярско-дворянского неравенства. Кроваво, жестоко, злобно. Но… может оно и к лучшему?
Кто не с нами, тот против нас.
По крайней мере это решает очень и очень много вопросов.
Но, показать свое неудовольствие такими действиями я был обязан. Может быть, в глубине души стоило сказать этим людям спасибо. Но, за самоуправство и жестокое обращение с пленными, наказание точно должно быть.
Подлетел вместе со своими, выкрикнул.
— Прекратить! Сотники кто?
Люди останавливались, перестраивались, собирались в сотни. Пред мои очи тут же явилось двое. Молодые, разгоряченные, с кривыми ухмылками на лицах. Не понравилось мне это. Убийство не должно доставлять удовольствие. Даже если это месть, то негоже, когда вот