— Распоряжусь, чтобы холопы… Да и коней ваших почистить надо, обогреть, накормить. Выделю людей, обозы подгоним, что опустели.
Он прямо так и пылал любезностью.
Я глянул на своих сотников, они улыбались, кивали, что мол свой человек. Видно было, что их тоже этот руководитель, здесь оставленный, встретил с распростертыми объятиями. Но не подвох ли здесь. Присмотреться надо. А то нам и кашу потравить могут, и ночью налет какой устроить. Мало ли. Откуда такая доброта и уважение?
— Скажи, Федор, а чего ты со мной такой любезный? Ты же Шуйскому служил, а мы вроде как… Противники.
Не стал я говорить, что враги, все же так как-то лучше звучало.
— Господарь. — Он улыбнулся, глаза опустил. — Так-то… Дмитрий Шуйский меня тут поставил не по воле доброй, а больше… — Он кашлянул. — Больше, потому что решил… Негоже меня, нас в бой пускать. Славой победы над тобой делиться не хотел и бояре, что постарше. Ну и уговорили. Не доверял он нам. Мне и детям боярским моим. Всему отряду. Отчего? Да кто знает. Может, из-за отца. Но вроде бы служили мы ему, а тут обида какая-то. Думал, гадал и как кость кинул. Но я же человек служилый. Меня на раненых оставили и за обозом приглядывать и за холопами. Я и слежу.
Смотрел на него пристально, прикидывал, а стоило бы его действительно в бой пускать. Павлина этого разодетого, но изрядно уже помятого какими-то делами. На нем же не железо, не кафтан обычный, рабочий, а бархатный доспех. Видано ли, такую роскошь в повседневной жизни носить.
Но вел себя парень достаточно обычно, адекватно. Не чувствовалось в нем ноток поведения золотой молодежи.
— Дорогой доспех у тебя. — Улыбнулся я ему. — Только в бою он… Не особо-то защитит, Федор.
— Господь уберег, а не эти одежды. Хотя все лучше, чем ничего, господарь. — Он поклонился. — В таком в битву идти не сподручно. А железного нет. Поиздержались мы. Отец-то на Волге воеводой в Костроме. А я, стало быть, в Москве. И там, и там люди нужны, снаряжать надо. Казна семейная все скуднее, а воевать-то как-то надо.
— Хорошо, понял тебя. — Сменил я тему. — А что про Михаила Глебовича Салтыкова скажешь? Был здесь.
Мои закивали, а руководитель лагеря начал доклад свой:
— Да, господарь, был он здесь вчера днем. Остановился на час где-то, пока не погнали мы его. Ведь началось… — Волконский перекрестился. — Как бес в него вселился и в людей его. Вначале про разгром и предательство сказал, что дескать убит Дмитрий Шуйский и войско его предало. Я вопросы задавать начал. Как же так, что все войско-то. Что случилось? А он на меня с саблей обнаженной. Лицом злой, шипит, слюной брызжет. Ты, говорит здесь сидишь с холопами, а я там кровь за царя проливал…
М-да, вот именно Салтыков-то ее и проливал, только не свою, а родича царского и тех людей, что ему прямо подчинены были. Весь штаб перебил.
— Господарь. — Он тем временем продолжал. — Люди эти Салтыкова все какие-то тоже злые, всклокоченные. Друг на друга поглядывают искоса, словно не верят. Как банда какая, а не войско доброе. Кони в мыле. Будто бежали быстрее всех с поля, первыми. Я вопросы давай дальше задавать. Когда охолонул он. А он опять… В седло и своих громить тут все. Холопов побить хотел, пушки с пороховым припасом подорвать пытался и обоз запалить. Мы насилу отбились. — Он перекрестился широким крестом, поднял глаза к небу. — Господь дал. Поэтому и людей твоих, господарь, за врагов не посчитали, коли они по его душу примчались через несколько часов. Ну и поведали они мне, что войско все присягнуло тебе.
— А ты что думаешь? — Смотрел на него пристально.
— Я-то. — Он смешался. — Шуйский-то, Василий, в Москве. Но… Уж больно много всего сотворилось, господарь, за месяцы последние. Кому верить-то и не знаю. Я тут над ранеными ставлен, им защита и забота нужна, а… Вижу сила за тобой большая. Как тебе вызов-то бросить, коли Воротынский сам за тебя встал. И прочие люди встали, наши? Да и ты, не бьешь нас. Люди твои с миром пришли. Что, разве враг? — Он покачал головой. — Думаю нет.
Интересная логика была у этого парня. Этакое — моя хата с краю. Мне людей бы защитить, а кому служить, да черт вас всех поймет. А раз одни его побить решили, это Салтыков. То те, кто его враги, выходит, союзники.
И вроде бы, судя по эмоциям и тому, что видел я в нем, не лгал.
— Скажи, а кто еще из бояр на север ушел? Может, были здесь какие-то еще отряды, кроме Салтыкова?
Дело-то тоже важное, ночью хоронили московские люди павших своих, но, чтобы кто погиб, а кто сбежал, это же нужно перелопатить было все книги и допросить воевод. А выходило, что их то и нет особо. Они-то как раз и удрали или погибли в той бойне, что друг Некраса Булгакова устроил, месть свою совершив.
Григорий разбирался, но не мог так быстро все сделать.
И если у Воротынского порядок был, ведь за ним стрельцы были и те, кто особо удрать-то не мог. Пешком они сражались, далеко на своих двоих не уйдешь. То к молодому Репнину перешли части в непонятном порядке. Он систематизацией занимался, но опять же — это же все время.
Пока я думал, собеседник мой тоже в задумчивости был.
— Если так прикинуть… — Он почесал затылок. — Было несколько отрядов. Думаю, числом человек с полтысячи, если все, вместе с этим татем Салтыковым. Точно. — Он хлопнул себя по лбу. — Куракин, Иван Семенович к Москве ушел. И с ним чуть меньше сотни. Мы их расспросить хотели. Они же за этим Кривым почти сразу примчались. Но, мимо прошли, даже не остановились.
Чудно.
Видимо, грабить свой обоз они не решились. Скорее рассудили, что когда мы сюда дойдем, то устроим бойню посошной рати, мародерство и прочий хаос. Примерно то, что они планировали с нашим обозом сделать. Только вот мы договариваться пришли. И никакого вреда раненым и холопам чинить не собирались.
— Ясно.
Повернулся я к своим сотникам, взглянул пристально.
— Что скажете, собратья?
— Господарь, начал доклад один из них. Мы сюда вечером, уже считай ночью, вчера прибыли. Дальше разъезды послали утром. Кривой этот, Салтыков. На несколько часов нас опередил. Думаю… — Он погладил бороду. — Думаю, часа на четыре. Но, как ты и велел господарь, мы тут лагерем стали.
Так, а я еще