— Так, собратья, всем передать. Здесь на ночлег встаем.
Я распорядился, сам спешился. Лошадям отдых нужен был, особенно после проливного дождя.
Сотни, посланные сюда еще вчера влились в мое воинство. Разместились мы на этой стороне Лопасни. Лагерем встали в том месте, где и указал наш чудаковатый, но гостеприимный руководитель госпиталя — Волконский.
Я лично обошел все посты, все проверил. Казалось бы — можно отдыхать.
Привал и ночь прошли без каких-то приключений. Тихо — дав отдых людям и коням. Да, в тесноте, все же лагерь, как и говорил Волконский, был рассчитан, считай, наполовину от нашего количества. Но, как-то разместились, отдохнули. Благо к вечеру после ливня уже подсохло и часть бойцов просто расположились без шатров под открытым небом у костров.
С рассветом мы выдвинулись дальше.
Но перед этим я выдал задачу Волконскому сворачивать строительные работы. Направить усилия посошной рати на улучшение дороги к Серпухову. Как бы — дело то полезное, а то мужики возьмут и разбегаться, собирай их потом. А так — пускай без дела не сидят. Займутся. Древесину поручил сплавить. Раненых, что легкие, постепенно переправлять в госпиталь под Серпуховом. А тех, кто в силе, постепенно говорить выдвигаться с моим основным войском по направлению к Москве.
Сам я понимал, что это дело не быстрое. Мои пойдут со скоростью километров двадцать пять в сутки, в лучшем случае. А это до столицы дня четыре. Если учесть, что еще нужно время на перекомплектование сотен и тысяч, то ждать основные войска с обозом у столицы мне нужно при хорошем стечении обстоятельств дней через пять. А если смотреть реальности в глаза, то через неделю.
Поэтому и решил я скорым маршем выйти к Филям. А там, глядишь повезет, и вся эта заговорщическая братия вдруг засела. Но, скорее всего, сам Мстиславский руководит заговором в Москве. Там сейчас скидывают Шуйского.
Но в столице все равно нет сил, которые могли бы выйти в поле и противостоять даже двум с половиной тысячам моих бойцов.
Зайдем в Фили, вотчину Ивана Федоровича. Поглядим, что там. Может, хотя бы Феодосию там отыщу.
А Столицу штурмовать? Что всеми силами, что малой частью — затея плохая. Стены города брать приступом я считал глупо. Здесь по хитрому надо. Сократить потери, убедить сдаться, открыть ворота на милость победителя. Или может бунт людской спровоцировать. Как и было при подходе ополчения к Москве, занятой ляхами.
Тут-то тоже пропольские настроения за людьми Мстиславского.
Шли дорогой проторенной. Сразу после лагеря видно стало, что ее чинили. Провалы и ямы латали. Заваливали промоины, засыпали гати. Через овраги сооружали мосты. Мудрено ли, артиллерию с собой московское войско тащило к Серпухову.
Местность вокруг выглядела все более населенной. Чаще встречались нам хутора по три, пять дворов. Колосились поля между обширными участками леса. Людей, правда, особо не встречалось, но разъезды докладывали, что просто прячутся они. Как только видят нескольких оружных людей да на лошадях, недолго думая берут самое ценное и драпают из жилищ в окрестные леса и прочие дикие места, где найти их сложно. Конечно, если бы моя цель была, как у татар искать себе рабов и пленников, я бы рассылал отряды и словно гребнем шел бы по всей земле. Но у меня-то цели были совершенно иные.
Часа через два перед нами предстала неширокая речушка какая-то.
Пантелей завертел головой. Богдан криво улыбнулся. Впереди виднелись остатки каких-то старых валов на возвышенности, что господствовало над простором.
— Шайтан поле. — Проговорил Абдулла, вскинув глаза свои к небу. — Шайтан земля. Кровавая, река.
— Что за место? — Вначале не понял я, но почти сразу же стал осознавать, что именно здесь на холме, несколько десятилетий назад вершилась судьба русского царства. Здесь воеводы, посланные грозным Царем дали бой Давлет Гирею и разбили наголову крымскую армию. Так разгромили, что те до сих пор не смогли оправиться.
В известной мне истории это стало поворотным моментом.
Битва при Молодях. Молодецкая битва. Место славы русского оружия и удалой, тяжелой победы над крымчаками.
— Знамя! — Скомандовал я. — Идем на холм!
Привстал на стременах глянул назад.
Бойцы, что шли в маршевых колоннах приосанились, подтянулись.
— Послать гонцов по строю. Объявить, что с почетом пойдем мимо, дань предкам отдадим. — Повернулся к своим телохранителям. — Ну а нам на самый верх, где гуляй-город стоял.
Лица людей моих посуровели, двое согласны были, а вот татарин мешкал.
— Абдулла, если не хочешь… Знаю, здесь крови много твоих собратьев пролилось…
— Господарь, теперь ты мой хозяин. Теперь я твой человек. То, что предки твои здесь моих били… Говорит… — Он вздохнул. — Тяжело признавать. Значит, это. Ваша правда и ваша земля здесь. Ваша сила, русская. Я рад. Я тебе служу. На холм взойду с тобой. Оплачу свои предки. Разделю уважение твои предки. Твою радость. Твою силу. — Помолчал, добавил. Здесь была славная сеча.
— Идем! — Выкрикнул я.
Мой отряд, сопровождаемый парой десятков легких рейтар, отделился от основного строя и двинулся к холму, возвышающемуся над полем.
Глава 14
Когда в прошлой жизни я подходил к вечному огню, к памятнику какому, поставленному, чтобы отдать дань уважения предкам, сражавшимся в Великой Отечественной Войне, всегда меня трепет охватывал. С самого детства, когда еще отец, что у Доватора служил в Воронеж со мной пару раз ездил. Там… Памятников тогда еще не было, а вот места боев были. Своими глазами и руины, и искореженные остовы домов и пожженные избы видел. Видано ли где Дон и Воронеж, а где государственная граница. Как далеко враг тогда зашел.
И говорил он мне, малому, несмышленому, чтобы стоял я и думал. Сам рядом замирал с суровым лицом. Чувствовал, что вот здесь кровь русская проливалась. Советская. Не просто так, а чтобы врага лютого с земли убрать.
Тогда много чего еще не восстановили. Времени мало прошло, земля не скрыла всех ужасов. Все видно было. И глаза людей, что через войну прошли — тоже видно.
Ну а ближе к старости — памятники уже стояли. Для потомков возведенные монументы и вечный огонь. Когда сам служил, особо некогда было. А на пенсии, бывало. Подойдешь, смотришь и душа полнится чем-то нетленным. Чувство это — и грусть, и радость, и счастье, и боль. Все в одном флаконе. Возвышенное и великое по-настоящему. На огонь, на камни взираешь и чувствуешь