Мне-то за дела мои памятник не положен. Работа такая была, за которую только в личном деле под грифом секретно строки добавляют. Орденов и медалей особо то не нажил. Опять же. Не положено.
Служба не простая, необычная.
Служение стране там, где нужно и должно так, чтобы задача выполнена была, а кто сделал — особо и не ясно было.
Но сейчас не об этом, не обо мне речь. Хотя и вспомнилось, нахлынуло. Холм, что копыта коня под себя подминали, пробудил воспоминания из прошлой жизни. Такой же он был, значимый. Словно Мамаев Курган, словно плацдарм Чижовский, крепость Брестская или поле Прохоровское. Смотришь — трава растет, и вроде бы нет ни доспехов ни шлемов ржавых. Костей и черепов тоже нет и вроде битвы то и не было.
Да только понимаешь — была.
Железо дорого, все подчистую забрали. Может остались какие-то наконечники стрел да пули. Но они уже глубоко ушли. Памятника нет, только крест один большой, покосившийся, всеми ветрами овеянный, дождями омытый. Могилы здесь братские, и он над ними стоит в знак памяти.
Но, от земли этой сила идет невиданная, неведомая. Чувствуется, что здесь великая мощь одна на другую нашла. Степная татарская лихость на русскую стойкость. Сошлись в порыве и злости столько было, столько крови, что на сотни лет запомнит земля.
Взлетели мы на самый верх.
Посмотрел я окрест.
Войско мое колоннами шло мимо. Старались строй держать ратники. Доспехи, наконечники копий, аркебузы блестели в лучах идущего к зениту солнца. Мощь юга Руси проснулась и к Москве шла. Смуту ломать. Окрест — место как место. Только остатки укрепленных валов видны, перекопанные. Но время уже их прилично так сравняло, травой затянуло. А вон у речушки деревня небольшая, вон еще одна чуть поодаль стоит. Люди живут, поля возделывают, хлеб, репа, гречка.
Все почему? Да потому что отстояли предки. Смогли.
— Слава русскому оружию! — Выкрикнул я. — Труби в рог, Богдан. На Москву идем. Смуте конец ставить!
Загудел рог. Ему ответили из боевой колонны один, второй, третий.
С почетом это место воины проходили. Память еще свежа была о победе этой. Хорошо, пускай чувствуют связь поколений, пускай ощущают, что предки за спинами их стоят.
Я спрыгнул. Преклонил колено, коснулся земли. Ладонью по траве провел.
— Благословите предки. — Проговорил губами одними. — Иду я Земский Собор собирать. Не для власти своей, не корысти ради. А чтобы земля наша сильная была. Чтобы власть над ней достойный царь нес. Чтобы Смута кончилась и золотой век вслед за ней начался.
Поднялся, перекрестился. Такими темпами я из человека советского, в бога не верующего, вполне православным стану. Улыбнулся мысли этой, взлетел в седло. Махнул рукой.
— Едем!
Отряд мой двинулся с холма. Влился в массу идущей на север конницы.
Смотрел я на бойцов и казалось, что силы у них прибавилось.
Прошли мы Молоди, речушку пересекли. Вестовые докладывали, что деревенек все больше впереди, народ хоть и пуганный, но не такой, как в Поле. Когда за десять верст ни домишки, а если и есть либо покинутый, либо сожженный. Тут крестьянство более-менее голову поднимало. Да, тяжело им было, работа от зари до зари. То одни набегут, то другие. Но все же близ Москвы поспокойнее как-то жилось.
Да и лето — самое время работы. Хлеба поднимаются. Скот какой еще есть, пасти надо.
Шли мы мимо таких поселений и жители, хоть и со страхом, все же поглядывали на нас, крестились, кланялись. Видели они знамя, что Пантелей нес, и лица их светом каким-то озарялись. Вестовые докладывали, что ночью еще и поутру какие-то ратные люди к Москве мчались, страху наделали. Но без разбоя и грабежа обошлось.
Пока ехали, я прикидывал.
Вроде как от Кремля до Филей, что в известное мне время станция метро, вроде как сразу за третьим транспортным кольцом — выходит километров до десяти. То есть пешком часа три, а то и меньше. Река Москва вроде там, ну и видимо вблизи нее поселок, вотчина Мстиславских. Припомнил, что вроде Поклонная гора там. Музей в мое время. Бывал я там на старости лет.
Считай центр Москвы.
А сейчас, получается, даже предместьем назвать сложно.
Вестовой примчался встревоженный, доложил что впереди река Пахра. Тут уже, судя по данным разведки, никто нам не препятствовал, хотя водная преграда была не малой. Селение Подол, что расположилось по две стороны реки, небольшое и не малое. Только вот…
— Господарь. Посекли людей, да сожгли переправу.
— Салтыков. — Процедил я сквозь зубы.
Хотел он посошную рать да пушки там у Лопасни побить и взорвать, не получилось. Ну и тут злость свою выместил. Ну и усложнил переправу, что есть то есть. В бронях без брода и парома не так просто коннице будет переходить.
Принял я информацию от вестового, колонны маршевые повел дальше.
Дымы вверх поднимались, но торопиться, чтобы людям помочь уже было поздно. Все уже случилось. Посекли их отступающие, бегущие, сожгли переправу. Нам то помеха малая, сможем, перейдем. Ну может на пол дня задержимся, а вот людям, здесь живущим — разорение.
Подошли ближе. Вроде бы домов — дворов с пятьдесят было. Крупное селение. Не город конечно, но и не хутор. Избы дымят, люди мои из дозоров тушением занимаются. Все же переправляться нам надо, значит как-то здесь стоять и обустраивать.
Подъехал вестовой, привстал в стременах, поклонился. Лицо суровое, напряженное.
— Говорят, утром налетели, как смерч. Пожгли, посекли. — Он вздохнул. — На ту сторону ушли к Москве.
— В живых есть кто?
— Да, разбежались многие. Вот, насилу нашли, возвращаем.
Я со своими людьми двинулся в поселение. Отряды разослал броды искать и переправу. Готовиться. Оставаться здесь надолго никакого смысла не было, но возможно придется ночевать, а это непредвиденные обстоятельства, которых хотелось бы избежать. А значит — искать.
Посреди пепелища несколько десятков изможденных, утомленных, чумазых людей разгребало завалы. Пытались спасти то, что осталось, хоть какое-то добро. На окраине несколько мужиков копали землю. Еще несколько стаскивали тела. Народу работающего на удивление было много. Больше сотни, пожалуй. Если считать и женщин, и детей, тоже участвующих в процессе.
Радовало меня во всем этом отвратительном пейзаже, очень характерном для Смуты то, что хоть и лишили этих людей крова, поля их остались целыми.
Слышался женский плач.
Запах гари бил в ноздри.
Я осмотрелся. Ничего приятного не может быть в гражданской войне. От