Но истина, она, как известно глаза-то режет.
Я покосился на дверь. Закрыто. Ну, значит, можно и поиграть.
— Думаешь, что травки твои и молитвы, и заговоры спасут от всего, что ты сотворила? А, Авдотьюшка, отравительница? Думаешь не готов еще для тебя котел там, в царстве подземном?
— Нет… Нет… — Она смотрела на меня пристально. — Это не ты. Игорюшка тот, рохля. Человек никчемный, слабый, малахольный, а ты… Нет.
Глаза ее еще больше расширились, страха в них прибавилось. Когда недомолвки и недосказанности возникают, вся эта мистика как раз против ведьм и играет. Надумать можно все что угодно. И это разрушает стойкую логическую защиту.
— Видишь, значит. — Я ощерился. — Не я, значит, не Игорь Данилов. А кто тогда? Кто же пред тобой, Авдотьюшка? Раз выглядит он как известный тебе человек? Похож и не похож одновременно. Может…
Она замотала головой, начала читать: «Отче наш».
— Нет… — Почти простонала.
— Думаешь поможет?
Я поднялся, подошел к ней, взял за подбородок. Заставил смотреть в глаза. Вблизи держал подсвечник, чтобы мы видели друг друга вполне хорошо. Света, конечно, маловато было, танцевал он, дергался, но вблизи я ощущал, что ее переполняет страх. Со смертью она уже смирилась, понимала, что раз княжну отравить и зарезать решилась — казнь ее ждет. Но вот судьба ее бессмертной души беспокоила эту женщину. И с каждым мгновением все сильнее.
— Ну что. Поговорим теперь. И… Memento mori Venefica. — Произнес зло. Означало это, помни о смерти, отравительница. — Тебя ждут там. Заждались те, кому ты зелье подносила. И господин твой.
— Vade retro, Satana. — Прошептала она в ответ, что значило, отойди, сатана. Но в словах ее не было решимости. Все больше растущий страх накрывал травницу.
— Ты же знаешь, что не уйду. — Я буравил ее взглядом. — Ты отвары готовила. Скольких со свету свела. Мстиславский твоими усилиями всех извел. А ты что? Молилась? За них? Но готовила, варила. — Тряхнул ее. — Ну! Кайся!
Она скривилась, сцепила зубы так, что они аж заскрипели.
Я поднес свечи еще ближе.
— Гореть тебе в аду, как и господину твоему. Упырю, убийце, заговорщику.
Она попыталась вырваться, но я держал крепко, смотрел прямо в душу и видел там растущий, накатывающий волнами страх. Губы ее тряслись. Человеческого осталось в ней действительно мало. Но возрастающий ужас, именно он подпитывал ее последние годы. Помирать с таким багажом грехов, это верная дорога в самое глубокое пекло.
Видно было, что верна она князю Ивану Федоровичу. До глубины души. Память моего прошлого меня подсказывала, что и лет десять назад ее уже побаивались все местные. И из поместья, и из деревеньки. Шептались. Но слухами не распространялись, чтобы гнев Мстиславского на себя не навлечь. Авдотья Лукеришна много времени проводила с травами, кореньями, зельями и какими-то книгами, как говаривали. Книг, конечно, особо никто не видел, но все знали, что она и оживить человека может и на тот свет отправить.
В первом я, уже новый я, конечно, не то чтобы сомневался, а не верил. Но от лихорадки и прочих тяжких болезней, видимо, она действительно знала настои всяческие. Лечить умела, подход знала и тем себя зарекомендовала. А помимо этого, еще и производила яды в промышленных масштабах для решения проблем ее господина.
А он ее за это привечал и не гнал.
Только вот почему все это? Не просто так фанатичными становятся, не просто так варят десятки зелий, которые могут убить. Здесь что-то глубокое, злое. И, к старости лет это чувство все сильнее съедало ее изнутри. Ведь чем ближе к смерти, тем страшнее становится. Понимала эта бабка, а лет-то ей и правда было немало, что еще лет пять, может, десять и придет за ней старуха с косой. И поведет она ее далеко в самые глубины Ада. За все то, что сделала она. И стала выдумывать Авдотья себе оправдания. Молиться стала и убеждать сама себя в том, что заставили ее, что не по своей воле, что все ради хозяина делалось.
И смерть принять хотела с ножиком и ядом, идя к княжне. Можно сказать, героическую кончину.
Все это видел я в ее лице, в ее глазах.
— Ну что, Авдотья Лукеришна, мы с тобой по-хорошему или по-плохому?
— С тобой… По-хорошему? — Ее трясло. — Ты же по мою душу пришел. За грехи мои…
Хорошо, раскачал я ее, внушил верный посыл. Теперь надо постепенно подводить к иным делам.
— Дела твои темные. Что есть, то есть. Но… — Я отпустил ее, продолжая буравить взглядом.
На удивление она не отпрянула, не вжалась в стену, слушала. Смотрела на меня с ужасом, но за ним рождалась какая-то надежда. Во всем происходящем пыталась она увидеть какое-то провидение. Божественное или дьявольское, здесь мне уже судить сложно, но само явление моего отряда и самого меня пыталась она объяснить исходя из своего колдовского взгляда на жизнь. Ничто же не происходит само собой, все закономерно, и если случилось так, а не иначе, значит так уготовано было Богом или… Или у нее уходило на второй план. Ведь если уготовано, значит есть шанс на искупление.
В ее взгляде стоял немой вопрос.
— Авдотья, дела твои темны, но… — Повторил. — Но господь же каждому искупление дать может.
— Искупление. — Она рассмеялась. Это была уже легкая истерика. Все же надлом ее парадигмы мышления уже произошел. Докопался я до того, что сама она себя ненавидит за все то, что сделано. Вначале это было продиктовано каким-то сильным чувством. Местью, ненавистью, любовью. Не так уж важно. Она служит Мстиславскому очень давно, и первопричина уже давно стерлась, сменилась холодной работой, рутиной. Но, каждое сваренное зелье, каждый день без покаяния в содеянных грехах, которых немало, на старости лет сводил ее с ума. Она была сильной и боролась с этим. Но, мой приход взломал все эти барьеры. Отравительница взглянула сама на себя и ужаснулась.
— Искупление следует за покаянием. Разве нет?
Она покачала головой.
— Я душа пропащая. Я ведьма. Столько всего сделала, столько сотворила.
— Да. Столько ядов и смертей. Столько боли. Стоило оно этого?
Авдотья вскинула на меня взгляд.
— Ты…
— Игорь Васильевич Данилов. — Холодно смотрел на нее. — Тот, что к Москве с юга войско ведет. Тот, кого твой господин со света сжить хотел. Но, видишь, все иначе обернулось. Ну так что, стоило оно того? — Решил рискнуть, уколоть поглубже. — Месть твоя, стоила?
— Ты не Игорь. — Ответила она сокрушенно. Опустила голову. — Тебе не скажу, батюшку зови, поутру все ему