Он резко остановился перед Иваном Павловичем.
— Ты понимаешь, что будет, если эта волна накроет Москву? Петроград? Центральную Россию? У нас нет столько коек. Нет столько санитаров. Больницы превратятся в морги за неделю. А за ними рухнет все: транспорт, снабжение, управление. На фоне Гражданской войны это будет концом. Концом всего.
Семашко нахмурился, совсем тихо продолжил:
— И пенициллин, как ты понимаешь, бессилен против вируса! Он работает против бактерий, против вторичных инфекций, которые могут убить ослабленного гриппом. Но против самой «испанки» у нас нет оружия. Ни у нас, ни у них.
Он снова сел, обхватив голову руками.
— Ты можешь подумать, что я паникую раньше времени…
— Нет, я так не думаю, — покачал головой Иван Павлович. — Нам нужно готовиться уже сейчас.
— Это верно. Не допустить. Или хотя бы сдержать, пока не пройдет пик. Или пока не появится вакцина, на которую нет ни времени, ни ресурсов. Нам нужно то, что в военном уставе называется «укрепление тыла».
— Что вы предлагаете?
— Я предлагаю мобилизацию. Санитарную, — Семашко посмотрел на Ивана Павловича. — Сможешь наладить производство дезинфектантов? Нужно много. Хлорная известь, карболка, спирт. Нужны марлевые повязки. Их должны шить на всех текстильных фабриках. Нужны изоляторы. Мы должны заранее определить здания — школы, казармы, пустующие склады, — которые можно быстро переоборудовать под временные госпитали. Нужны инструкции для населения, которые нужно напечатать и разослать по всем волисполкомам. И нужен человек, который возглавит всю эту адскую работу.
Он многозначительно глянул на Ивана Павловича.
— Это должен быть не чиновник, а практик. Человек, который разбирается в вопросе. Человек, который умеет организовывать. И который уже доказал, что может создавать медицинские чудеса на пустом месте. Этот человек — ты, Иван Павлович.
В кабинете повисла тишина. Конечно же отказать не было никакой возможности.
— Хорошо, я создам комиссию, — тихо ответил Иван Павлович. — Чрезвычайную санитарно-эпидемиологическую комиссию при наркомздраве. «Чрезвычайку». Но только… Нужны полномочия, Николай Александрович. Диктаторские. Чтобы не согласовывать каждый ящик хлорки с двадцатью инстанциями.
Семашко рассмеялся.
— Диктаторские? Аполитично рассуждаешь! Раньше за такое могли… да и сейчас… Да шучу я! Конечно все понимаю. Будут тебе диктаторские! Я договорюсь с Владимиром Ильичом, объясню ему все. Он уже в курсе сводок. Он понимает масштаб угрозы лучше многих моих подчиненных. Ты получишь все, что попросишь. Но и спрос с тебя будет — по самой высшей мере.
Иван Павлович кивнул.
* * *
И вновь не удалось связаться с Валдисом.
Иван Павлович вышел от Семашко в тяжелых раздумьях, добрался до госпиталя, чтобы набросать на бумаге хотя бы примерный план подготовки, как госпитальный двор пронзил рев моторов. Подъехала закрытая санитарная линейка. Не хороший знак. Из нее выгрузили носилки. Двое мужчин, завернутые в серые солдатские шинели, были без сознания, с синюшными, почти черными лицами. Тихий, клокочущий хрип вырывался из их горла с каждым выдохом.
Профессор Воронцов, уже облаченный в халат и маску, встретил его у входа в инфекционный барак — недавно отгороженное крыло госпиталя, обнесенное колючей проволокой и охраняемое двумя красноармейцами с винтовками.
— Александр Петрович, что за история?
— Иван Павлович, как хорошо, что вы тут! — голос Воронцова звучал приглушенно и страшно устало. — Вот, доставили только что из военного лагеря под Подольском. Шесть человек. Четверо уже умерли в пути или вчера вечером. Здоровые мужики. Заболели вечером — к утру были уже в агонии. У двоих из оставшихся в живых началось кровохарканье.
Иван Павлович молча кивнул. Сердце упало. Знакомый ужас из отчетов материализовался здесь, в двадцати шагах от него.
Они вошли внутрь. Воздух в помещении был густым и тяжелым — видимо Воронцов уже успел дать указания по обработке. Молодец, понимает всю серьёзность ситуации. Впрочем, хочется верить что это не «испанка».
Вдоль стен стояли койки. На двух лежали солдаты. Один, молодой, метался в бреду, хрипло выкрикивая бессвязные слова. Второй, пожилой, с седыми волосами и ввалившимися щеками, лежал неподвижно, лишь его глаза, горящие лихорадочным блеском, следили за каждым движением доктора.
Иван Павлович переоделся — закрытый халат, маска, перчатки, головной убор. Подошел к молодому бойцу.
Так, для начала измерить температуру. Тридцать девять и восемь. Послушать легкие. Так-с… слышится характерное клокотание, крепитация — признак тотальной пневмонии. Проверить цианоз. Картина классическая и ужасающая. «Испанка». Вторая волна. Та самая, что выкашивала целые роты за сутки.
— Товарищ Воронцов, — тихо сказал Иван Павлович, отходя от койки, — нужно организовать полный карантин. Никто из контактировавших с ними не должен покидать госпиталь. Нужно срочно осмотреть трупы умерших. Мне нужна легочная ткань для… для исследований. И данные по отряду. Откуда они прибыли, с кем контактировали до болезни.
— Трупы в патологоанатомическом отделении. Я уже распорядился о вскрытии. А данные… — Воронцов махнул рукой на лежавшего неподвижно пожилого солдата. — Он в сознании. Может, что-то скажет. Зовут его Федот Терентьевич Гусев.
Иван Павлович подошел к койке. Солдат не шелохнулся, но его пальцы судорожно сжимали что-то. Иван Павлович присмотрелся. В его руке, прижатая к груди, была старая, пожелтевшая фотокарточка.
— Федот Терентьевич? — тихо окликнул его доктор. — Меня зовут Иван Павлович Петров, я врач. Как вы себя чувствуете?
Солдат медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было страха, лишь глубокая, животная усталость и боль.
— Плохо, доктор… — прошептал он хрипло. — Дышать… не могу… Сковало тут все…
Он показал на грудь.
Иван Павлович придвинул к койке табурет, стараясь не издавать лишнего шума. Сел.
— Федот Терентьевич, мне нужно понять, откуда вы прибыли. Это очень важно. Чтобы другим помочь, чтобы болезнь дальше не пошла.
Старик медленно перевел на него взгляд. В его глазах, помимо боли, читалась ясность ума — старый солдатский ум, привыкший к дисциплине и отчетности даже на пороге смерти.
— С Западного фронта, доктор, — выдохнул он. — От самой границы… Из-под Барановичей. Там, где на польскую шляхту нажимали…
Иван Павлович кивнул. Март. На западе действительно неспокойно. Только что отгремели бои с немцами, теперь начинались стычки с поляками, которые почуяли слабину и начали продвигаться на восток, оттягивая на себя красные части. Логичное место для проникновения.
— Вы с кем служите? В пехоте?
— Мы-то… мы не с пехотой, — слабая усмешка тронула его потрескавшиеся губы. — Отряд особого назначения при Особом отделе… Западного фронта. Задачу выполняли. Секретную.
Особый отдел. ЧК на фронте. Значит, не строевые части.
— Какую задачу? — Иван Павлович знал, что тот вряд ли расскажет детали,