На улице она поймала первое же такси.
— На Марсово поле, к башне, — сказала она по-французски, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И, пожалуйста, побыстрее.
Машина рванула с места. Анастасия прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь заглушить панику холодной логикой.
«Зачем ему туда? Кто его ждёт? Почему один?»
Такси вырулило на широкий проспект. Вдали, уже огромная и неотвратимая, высилась ажурная стальная громада Эйфелевой башни. В её вершине, терявшейся в низких облаках, было что-то зловещее.
— Остановите здесь, — сказала Анастасия, когда до площади оставалось ещё метров триста. Она расплатилась, вышла и растворилась в потоке редких прохожих.
* * *
Потапов рванул первым. Не к оружию в кобуре — бандит был слишком опытен для такой прямолинейности. Его рука метнулась во внутренний карман, и в ладони блеснуло не дуло револьвера, а короткая, толстая стальная палка с грузом на конце — свинчатка. Оружие страшное в умелых руках на такой дистанции.
Иван Павлович тоже не стал тянуться к нагану. Понял: кто первый выхватит — тот и проиграет, потратив драгоценную долю секунды. Вместо этого он рванулся вперёд, падая всем телом на Потапова, как мешок с песком.
Удар свинчатки, предназначенный для височной кости, пришёлся Ивану Павловичу по ключице. Боль, острая, жгучая, пронзила всё тело, но инерция падения сделала своё дело — Потапов, не ожидавший такой грубой атаки, отлетел к перилам, едва удержав равновесие. Свинчак со звоном вывалился из его пальцев и, подпрыгнув, улетел в щель между плитами настила, в пустоту.
— Старомодно! — прохрипел Потапов, отплевываясь. Его глаза горели азартом. Он выпрямился, приняв низкую, боксёрскую стойку.
Иван Павлович, держась за онемевшее плечо, откатился. Ключица, кажется, не сломана, но каждый вдох отдавался тупой болью.
Он встал на одно колено.
Следующая атака Потапова была молниеносной. Чёткий пинок в коленную чашечку. Иван Павлович едва успел подставить бедро, приняв удар на мышцу. Нога подкосилась, и он, падая, рванул на себя Потапова за полу пиджака. Они оба грохнулись на холодный, ребристый металл настила.
Драка превратилась в хаотичную, жестокую возню. Не было места для красивых приёмов, только грубая сила. Потапов, оказавшийся сверху, попытался придушить противника, вдавив предплечье в кадык Ивана Павловича. Тот, захлёбываясь, ударил его коленом в пах, но удар вышел скользящим. В глазах поплыли тёмные круги. Иван Павлович одной рукой оттянул железную хватку, а другой, невидной для Потапова, принялся искать — нет, не глаза, не горло. Искать руку. Ту, которая держала его горло.
Нашёл. Запястье. И вцепился так, как только мог. А потом, уже пользуясь знаниями анатомии, вывернул до хруста.
Потапов вскрикнул. Его пальцы рефлекторно разжались на миг. И этого мига хватило Иван Павловичу, чтобы вывернуться, откатиться и вскочить на ноги.
Потапов тоже поднялся, прижимая к груди левую руку. Лицо противника исказила ярость.
— Крыса! — выдохнул он. — Тыловая крыса!
Теперь они стояли друг напротив друга, оба раненые, оба тяжело дыша. Ветер, их единственный свидетель, завыл сильнее, забираясь под одежду, леденя потную кожу. Петров держал скальпель перед собой, как шило. Его мир сузился до трёх вещей: лица врага, его рук и рёбра перил за спиной Потапова.
Именно на эти перила Иван Павлович и рассчитывал. Они были в лесах, обёрнуты брезентом. Часть секции снята для ремонта, и вместо неё висели лишь временные верёвочные ограждения с красными флажками. Теперь понятно почему верхушку Эйфелевой башни закрыли на те самые «технические работы». За ними зияла пустота, пронизанная ажурными балками, и далеко-далеко внизу — игрушечные крыши Парижа.
Иван Павлович сделал обманное движение вправо, затем рванул вперёд. Потапов дёрнулся назад, наступил на край брезента, накинутого на леса. Материал съехал с противным шуршанием. Потапов замахал руками, пытаясь поймать равновесие. Его спина ударилась о верёвочное ограждение.
Верёвка натянулась с противным скрипом, но выдержала. Потапов оттолкнулся от неё, как пантера, и снова бросился в атаку, но теперь его движения были отравлены болью в вывернутом запястье и осторожностью — он знал, что противник не просто врач, а хищник, знающий слабые места.
Иван Павлович отскочил, чувствуя, как по спине бежит ледяная струйка пота. Дыхание рвалось из груди хриплыми спазмами. Он увидел, как взгляд Потапова бегает, ищет преимущество, ищет оружие. Вот скользнул в сторону молотка, лежащего с краю.
— Не успеешь, — хрипло бросил Иван Павлович, делая шаг влево, загораживая собой прямой путь к перилам, за спиной у Потапова снова зияла дыра в ограждении. — Всю жизнь на вторых ролях, Василий Семёныч? Шпионил, прислуживал, убивал по приказу? Даже сейчас, в конце — всего лишь пешка, которую послали убрать меня. А знаешь, что они обещали тем, кто тебя нанял? Что ты исчезнешь вместе со мной. Свидетелей не останется.
Это была игра, чистый блеф, но он попал в цель. В глазах Потапова на миг мелькнула тень сомнения, та самая, что грызла его всё это время. Он был не дурак, чтобы не понимать — операция на Эйфелевой башне в центре Парижа слишком громкая для тихого устранения. Слишком много свидетелей внизу, слишком много шума. Его самого могли стереть как улику.
Этот миг нерешительности стоил ему всего.
Иван Павлович не стал бросаться. Он сделал то, чего Потапов не ожидал. Резко наклонился, схватил с настила тяжёлую металлическую скобу — обломок какого-то монтажного крепления — и швырнул её не в Потапова, а в ту самую временную верёвку, за которую тот только что опирался.
Скоба ударила не по самой верёвке, а по узлу, крепившему её к балке. Старый, намокший от дождей узел держался на честном слове. Удар пришёлся точно. Верёвка дернулась, ослабла и со свистом проскользнула в петле.
Потапов, почувствовав, как опора уходит из-под спины, не запаниковал. Вместо этого он бросился вниз — не в пропасть, а на колени, превращая падение в низкий, стремительный кувырок.
Он проехал по мокрому брезенту, как по льду, вдоль перил, и в момент, когда инерция понесла его к зияющей дыре, молниеносно выбросил здоровую руку в сторону и вцепился в выступающий болт металлической конструкции.
Потапов повис на мгновение, тело его качнулось над пустотой, но пальцы, привыкшие к жестоким хваткам, не подвели. С хриплым рычанием он подтянулся и, помогая себе ногами, вскинул тело обратно на настил.
Он поднялся уже не как загнанный зверь, а как смертельно раненный, но от этого лишь более опасный хищник. Его лицо было белым от ярости, губы поджаты в тонкую кровоточащую ниточку. Левая рука безвольно болталась,