Эйфелева башня. Верхняя смотровая площадка. 14:55.
Ветер встретил его наверху первым — резкий, пронизывающий, полный запахов железа, городской пыли и далёкой реки. Иван Павлович вышел из лифта и на секунду замер, ослеплённый не столько светом, сколько… пустотой.
Площадка была пустынна.
Ни толп туристов, ни торговцев сувенирами, ни влюблённых парочек у перил. Только гул ветра в металлических переплетениях гигантской конструкции и одинокий крик чайки где-то внизу, у Сены. На дверях лифта висела криво приколотая табличка на французском: «Fermé pour travaux techniques. Réouverture à 16h.» («Закрыто на технические работы. Откроется в 16.00»)
Французский Иван Павлович не знал, но смысл написанного примерно понял.
Холодный комок встал в горле. Это не совпадение. А идеальный, выверенный план. Публичное место, которое на час стало абсолютно приватным. Клетка на высоте ста семидесяти метров.
Иван Павлович обернулся, его рука инстинктивно потянулась под пиджак.
Напротив стоял человек. В лучах солнца сложно было разглядеть лица, только силуэт.
Человек стоял, прислонившись к массивной стальной балке у восточного края площадки, за решётчатым ограждением. Не в сером костюме. Не с коричневым портфелем. В чём-то тёмном, практичном, не стесняющем движений. Ветер трепал его волосы. В руках он держал не документы, а сигарету, прикуривая её от спички, которую ветер тут же вырвал и унёс в парижское небо.
Иван Павлович медленно сделал несколько шагов вперёд, поскрипывая подошвами по металлическому настилу. Расстояние между ними сократилось до десяти шагов.
— Не сомневался, что это будешь именно ты, — тихо, но отчётливо сказал Иван Павлович. Его голос звучал ровно, без дрожи, лишь слегка заглушаемый ветром.
Потапов сделал глубокую затяжку, выпустил струйку дыма, которую ветер мгновенно разорвал в клочья. Улыбка была лишена былой артистической игривости. Только усталая, ледяная горечь.
— А я не сомневался, что ты придёшь, Иван Палыч, — отозвался он. — Потому что ты правильный. Правильный доктор, правильный чиновник, правильный… спаситель. Ты не мог не прийти на зов о помощи. Даже подозревая ловушку. Это твоя ахиллесова пята. Порядок в мыслях, порядок в действиях, порядок в совести. Скучно.
Он сделал шаг навстречу.
— Информатора, конечно же, нет. Никаких чертежей Смоленска тоже. Вернее, они есть, но не у меня. И будут использованы совсем для других целей. Моя же цель сегодня — только ты.
— Я так и понял, — кивнул Иван Павлович, не спуская с него глаз. — Жаль. Надеялся, что хоть что-то из написанного — правда.
— Всё — правда, — парировал Потапов, его голос внезапно зазвенел металлом. — Просто контекст другой. Я и вправду провалился. Константинополь, Париж… Мои покровители видят только неудачи. Их деньги, их агенты, их планы — всё летит в тартарары. И виноват в этом — ты. Ты со своим пенициллином, со своими принцессами, со своей… разумностью. Ты выбиваешь почву из-под самой идеи реванша. Ты предлагаешь им не бороться, а сотрудничать. И это — страшнее любой чекистской пули.
Он бросил окурок, раздавил его каблуком.
— Мне нужно вернуть доверие. Или то, что от него осталось. А для этого нужно громко, на самом виду, устранить причину всех проблем. Тебя. Скандал? Пусть! Пусть весь мир узнает, что на вершине Эйфелевой башни был убит красный комиссар. Это будет сигнал. Сигнал тем, кто ещё не смирился. Что борьба продолжается. Что никакие договоры не спасут от пули. Что мы — здесь. И мы — сила.
Он расстегнул верхнюю пуговицу пиджака.
— Так что прости, доктор. Никакой благородной дуэли. Никаких последних откровений. Только холодный расчёт. Ты — мой пропускной билет обратно в игру. Или мой билет на тот свет. В любом случае, отсюда живым сойдёт только один из нас.
Ветер засвистел в стальных тросах, раскачивая гигантскую конструкцию с едва заметной, зловещей амплитудой. Внизу, далеко-далеко, копошился Париж, не подозревая, что на его самом известном символе вот-вот решится судьба куда более важная, чем жизнь одного человека.
Иван Павлович тоже расстегнул свой пиджак, давая свободу рукам.
— Ну что ж, — сказал он. — Давай закончим это. Только учти — нужно управиться до пяти. Хочу успеть к ужину.
Глава 22
Анастасия сидела в кресле у окна, кусая до боли нижнюю губу. Перед ней стояла нетронутая чашка остывшего чая. Гул голосов в голове заглушал тишину номера: спокойные доводы рассудка, панические выкрики инстинкта и один, настойчивый, ледяной внутренний голос.
Что-то не так.
Не просто усталость. Не просто нервы. Она видела его уставшим после высокой встречи. Но это было иное. Человек, мысленно уже ушедший куда-то, где его ждало нечто важное и страшное. Его пальцы, постукивавшие по чашке, выбивали не просто нервный ритм. Это был ритм отсчёта. Отсчёта до чего-то.
И его глаза. Когда он взглянул на неё в ответ на вопрос, в глубине зрачков мелькнула тревога. Быстрое, почти неуловимое мгновение, но она его поймала.
«Мелкие дела. Сувениры. Развеяться».
Ложь. Грубая и неумелая. Иван Павлович не умел врать. Не в быту. В политике — возможно. Но здесь, за завтраком, глядя в глаза тем, кого он по-своему считал близкими? Нет. Он солгал, и солгал плохо. А значит, причина была серьёзной настолько, что не оставляла времени и сил на искусный обман.
Она вскочила с кресла, подошла к двери, ведущей в его смежный номер. Замерла. Постучать? Спросить напрямую? Он бы снова солгал. Или, что хуже, сказал бы какую-нибудь часть правды, чтобы её успокоить. Она не хотела успокоения. Она хотела знать.
Её взгляд упал на столик, где он вчера вечером оставил газету с картой Парижа. Карта была помята, а на полях, рядом с отметкой отеля, карандашом был начерчен быстрый, небрежный круг. Рядом — два слова, написанные его твёрдым почерком, но с сильным нажимом: «Tour Eiffel». И время: «15:00».
Сердце ёкнуло и замерло. Эйфелева башня. Сегодня. Через час.
Никаких сувениров там не купишь. Это не место для прогулок одинокого иностранца, особенно такого, за которым уже, она уверена, установлена слежка. Это… место встречи. Или ловушки.
Она быстро накинула самое простое своё пальто и тёмный берет, натянула перчатки. Зеркало показало бледное, решительное лицо обычной парижской горожанки, ничем не примечательной. Денег в сумочке было немного, но достаточно для такси.
В голове пронеслось: «Сказать Блюмкину? Чичерину?» Но её остановило то самое сожаление во взгляде Ивана Павловича. Он ушёл в одиночку. Намеренно. Значит, так было нужно. Или его вынудили к этому условием. Если она поднимет тревогу, она может всё испортить. Может навлечь на него ещё большую опасность.
Она выскользнула из номера, по коридору, мимо лифта — к чёрной лестнице