Есть только одно место, где я буду чувствовать себя в относительной безопасности — на самом верху Эйфелевой башни, завтра в 15:00.
Там много людей, там нет укрытий для убийцы с винтовкой, там нельзя незаметно подкрасться. И там нельзя устроить засаду, не привлекая внимания всей полиции Парижа. Приходите туда.
И я прошу, нет умоляю, приходите строго один. Если я увижу рядом с вами хоть одного человека из вашей охраны — уйду. И сожгу все документы. Моя жизнь ничего не стоит, но правда должна быть сохранена.
Я буду в сером английском костюме и с коричневым портфелем. Надеюсь на вашу порядочность и понимание.
Один из тех, кто хочет искупить вину.
Иван Павлович прочитал до конца. Потом перечитал ещё раз, впитывая каждую фразу, каждую запятую.
«…подвалы на улице Катынской… фон Ашенбаха… планы „Химмельф“… на самом верху Эйфелевой башни… приходите строго один…»
Кто бы это ни был, он очень много знает, чего обычному человеку точно не узнать.
Мысли завертелись, сталкиваясь, как щепки в водовороте.
Ловушка. Первый и самый ясный сигнал мозга. Классическая приманка. Одинокий информатор. Сенсационная информация. Уединённое, но публичное место. И категорический запрет на охрану.
Но… Упоминание фон Ашенбаха. Это имя знали считанные люди. Лаборант? Возможно. Штольц мог иметь помощника, который всё видел и в конце концов не выдержал. И логика… Логика места была железной. Днём, на вершине, при толпе туристов — это действительно было одним из самых безопасных мест для встречи в Париже для того, кто боится бесшумного удара ножом в спину в тёмном переулке.
Он подошёл к окну, отодвинул тяжёлую штору. Ночь за стёклами была чёрной и беззвёздной. Где-то там, за спящими деревьями парка, в тёмных водах каналов, стояла достопримечательность — Эйфелева башня. Подумать только, в прошлой жизни видел ее только на картинке, а тут приехал в Париж.
Что же делать? Сказать остальным? Иван Павлович мысленно представил язвительную, почти отеческую усмешку чекиста. «Ну, Иван Палыч, ну куда же ты, как мальчишка, на самую яркую конфетку?» Блюмкин не пустил бы. Приказал бы игнорировать или устроил бы засаду. И информатор, если он и вправду был, — испугался бы, сжёг бумаги. Или его бы убили на выходе с башни, и вину повесили бы на «советских агентов». Скандал в самом сердце Европы. Крах всех только что налаженных хрупких договорённостей.
Не сказать? Это авантюра чистой воды. Глупость, за которую в учебниках разведки ставят двойку. Иди один на явную провокацию. Но… если это правда? Если в тех бумагах лежит ключ к разгадке всей сети реваншистов, имена их спонсоров, планы провокаций? Если он, испугавшись личной ловушки, позволит этим планам осуществиться? Сколько жизней будет на его совести тогда? Он приехал сюда, чтобы спасать жизни. Врач. Не чекист, не дипломат. Врач.
Он снова посмотрел на записку.
«Вы — врач, вы поймёте ужас этих бумаг».
Да, чёрт возьми. Пойму. И именно поэтому не могу не пойти. И если это ловушка, то это отличный шанс словить негодяев.
После этого Иван Павлович снял пиджак, галстук, туфли. Лёг в холодную, чужую постель и выключил свет. Темнота навалилась сразу, густая и полная звуков: скрип паркета за стеной, далёкий гудок автомобиля, стук собственного сердца. Он лежал, уставившись в потолок, и мысленно проходил маршрут от отеля к башне, подъём на лифте, выход на площадку. Продумывал каждое движение, каждый возможный вариант развития событий.
Страха не было. Лишь была холодная, ясная концентрация, знакомая ему со времён фронтовой хирургии — то самое состояние, когда ты стоишь над операционным столом, держишь скальпель и знаешь, что следующий разрез определит, жив человек или мёртв.
Он закрыл глаза. Завтра будет тот самый разрез.
* * *
Солнечный свет, разрезанный пышными гардинами, полосами лежал на белоснежных скатертях и серебряных подстаканниках. За столом, уставленным круассанами, вареньем и дымящимся кофейником, собралась делегация. Разговор был вялым, натянутым — все ещё находились под впечатлением от вчерашних событий и решения Анастасии.
Чичерин, углублённый в свежий номер «Le Figaro», изредка хмурился, пробегая глазами колонки. Блюмкин, отодвинув тарелку, курил папиросу, его острый взгляд скользил по лицам присутствующих. Ольга и Татьяна перешёптывались о чём-то своём, их лица были бледны от бессонной ночи.
Анастасия сидела прямо, отрезая крошечный кусочек бриоши. Её взгляд, ясный и тревожный, то и дело возвращался к Ивану Павловичу.
Доктор молча пил кофе. Ел мало, механически размазывая масло по тарелке. Взгляд его был устремлён куда-то в пространство за окном, но было очевидно — он не видит ни сирени в парке, ни бегущих по дорожкам слуг. Мысли его были далеко. Пальцы левой руки лежали неподвижно на столе, но указательный слегка, почти не заметно, постукивал по фарфоровой чашке — быстрый, нервный ритм.
— Иван Павлович, — мягко, но чётко произнесла Анастасия, перебивая негромкий разговор сестёр. — Вы сегодня… очень напряжены. С вами всё в порядке?
Все взгляды мгновенно устремились на него. Блюмкин притушил папиросу, внимательно вглядываясь. Чичерин отложил газету.
Петров вздрогнул, словно очнувшись. Он медленно перевёл взгляд на Анастасию, на её открытое, беспокойное лицо, и попытался улыбнуться. Получилось неубедительно, губы дрогнули.
— Всё в порядке, Анастасия Николаевна, — голос его звучал немного хрипло, он откашлялся. — Просто… не выспался. Нервы, знаете ли. После вчерашнего. Непривычная обстановка.
Он сделал глоток кофе, но напиток казался ему горьким и безвкусным.
— Да уж, нервы, — пробурчал Блюмкин, не отрывая изучающего взгляда. — У всех нервы. Но ты, Иван Палыч, обычно как скала. А сегодня на тебе лица нет. Бледный.
— Скала, — с горькой усмешкой повторил Петров, отводя глаза. — И скалы трескаются, Яков Григорьевич. От перепадов давления.
— Иван Павлович, — снова раздался голос Анастасии, теперь более настойчивый. — Вы сегодня ведь никуда не собирались? Может, стоит отдохнуть? Прогуляться в парке, а не…
— Нет, нет, — он слишком резко её перебил, тут же поймав себя на этой ошибке. Все заметили. Он сгладил интонацию: — Спасибо, но у меня есть… мелкие дела. В городе. Нужно кое-что купить Анне Львовне, сувениры. Да и самому нужно развеяться. Сидеть в четырёх стенах — только накручивать себя.
Он поднялся, отодвинув стул.
— Прошу извинить. Я, пожалуй, пройдусь немного. Освежу голову.
И не глядя ни на кого, особенно избегая встретиться глазами с Анастасией и Блюмкиным, Иван Павлович вышел из ресторана.
За столом повисло тяжёлое молчание.
— Что-то наш доктор сегодня не свой, — констатировал Чичерин, снова берясь за газету, но уже не читая.
— Давление, — тихо ответила Анастасия. — От которого трескаются скалы.
* *