Я выдохнул, открыл глаза и резко встал. Страх ушел, уступив место холодной решимости.
— Лёва! — позвал я друга. Он был здесь, рядом, как и всегда. — Мой руки. По локоть. Спиртом протирай, не жалей. Будешь мне помогать. Держать, подавать, светить — что скажу, то и сделаешь.
— Понял, — кивнул Лёва, уже закатывая рукава.
Вскоре стол был накрыт белоснежными простынями. Вокруг стояли слуги с подсвечниками, и все взгляды были прикованы ко мне. В углу на жаровне кипел котел, в котором булькали мои инструменты.
— Несите боярина, — скомандовал я. — Осторожно и не вздумайте трясти его!
Четверо дюжих холопов внесли Василия Фёдоровича на носилках. Его аккуратно переложили на стол. Шуйский снова застонал, не приходя в сознание.
Я подошел к столу, проверяя раскладку инструментов. Скальпель, зажимы, иглы, шелк… И, конечно, флакон с эфиром. Мой главный козырь и мой самый опасный враг.
— Анна Тимофеевна, — я повернулся к хозяйке, которая стояла у дверей, сжимая платок, — тебе лучше уйти. И всем остальным тоже. Зрелище будет нелицеприятное. Останутся только те, кто держит свет.
Она кивнула, перекрестила мужа и, едва сдерживая рыдания, вышла. За ней потянулись и остальные родичи. Мы остались одни: я, Лёва, умирающий боярин и десяток бледных слуг со свечами.
Я взял маску для наркоза — простую конструкцию из проволоки и марли, которую смастерил еще в Курмыше.
— Ну, с Богом, — прошептал я, откупоривая флакон с эфиром и резкий, химический запах ударил в нос…
Глава 7
Я взял флакон с эфиром и сладковато-удушливый химический запах мгновенно ударил в нос, заставив Лёву поморщиться.
— Не отворачивайся, — бросил я другу, не сводя глаз с лица раненого. — Привыкай. Сейчас здесь будет пахнуть куда хуже.
Я прикрепил свою самодельную маску к лицу Василия Фёдоровича. Его дыхание было частым, я б даже сказал поверхностным. Было очевидно, что организм из последних сил цеплялся за жизнь, но силы эти утекали…
— Лёва, внимание, — мой голос звучал жестко. — Положи два пальца вот сюда, на шею. На сонную артерию. Чувствуешь толчки?
Друг осторожно, приложил пальцы к шее Шуйского.
— Чувствую, — отозвался он.
— Хорошо. Руку не убирай. Слушай меня внимательно: если дыхание станет редким…
— Редким? — перебив меня переспросил друг.
— Эмм, с большими паузами, — я показал на себе, что я имею в виду, и после того, как он кивнул, я продолжил: — Тогда немедленно сдергивай маску. Лучше он будет орать от боли, чем умрет от остановки сердца. Понял?
— Понял, — кивнул Лёва, при этом его лицо было крайне бледным.
Тем временем, напряжение, сковывавшее тело князя даже в беспамятстве, начало уходить и мышцы расслаблялись. Я выждал еще минуту, проверяя глубину сна. Приподнял веко — зрачок расширился, на свет свечи реагировал вяло.
— Спит, — выдохнул я и отставил флакон в сторону. — Теперь главное — не дать ему проснуться раньше времени. И не отправить на тот свет.
Оглядевшись, я увидел лица слуг, державших канделябры. Бледные, с расширенными от ужаса глазами, они смотрели на мои манипуляции, как на черное колдовство. Нужно было их как-то успокоить.
Я перекрестился широким, истовым крестом.
— Господи, благослови руки мои грешные, — произнес я вслух, достаточно громко, чтобы слышал каждый в этой комнате. — Отче наш, Иже еси на небесех…
Слова молитвы текли привычно, успокаивая окружающих, а моя рука уже тянулась к инструменту.
Резать по старой ране — черной, отекшей и сочащейся сукровицей, — было бессмысленно. Там мертвая ткань, через это месиво я ничего не увижу. Мне нужен был чистый доступ.
— Свечи ближе! — скомандовал я.
Я приставил лезвие к коже чуть ниже грудины, строго по срединной линии. Надавил. Скальпель пошел мягко, рассекая кожу. Показалась желтоватая жировая прослойка, под ней — красные волокна фасции. Крови почти не было — давление у боярина упало ниже критического, сосуды спались. Это было плохо для жизни, но удобно для хирурга.
Вскрыв брюшину, я едва сдержал рвотный позыв.
Сладковато-тошнотворный, тяжелый запах гноя и разложения ударил в лицо с такой силой, что, казалось, его можно потрогать руками. Слуги тоже шарахнулись, но вроде бы никто не свалился в беспамятстве.
— Стоять! — рявкнул я. — Светить!
Зрелище внутри было удручающим. Вместо живых, розовых петель кишечника я увидел воспаленную, багровую массу, плавающую в мутной жиже. Разлитой гнойный перитонит. Классика. Смертный приговор в пятнадцатом веке.
— Тряпки! — потребовал я. — Те, что кипятили!
Лёва подал нарезанные лоскуты простыни. Я начал буквально вычерпывать гной. Горстями, тряпками, промакивая и выбрасывая пропитанные зловонной жижей комки в ведро. Гной скопился везде: в малом тазу, под печенью, между петлями кишок.
— Воду! Теплую!
Лёва плеснул из кувшина кипяченую воду прямо в разрез. Туда, где я указывал. Я же промывал, снова вымакивал.
— Солевой!
Теперь пошел слабый раствор соли. Он должен был вытянуть часть дряни из тканей. Я действовал руками, прощупывая каждый сантиметр, скользя пальцами по горячим, воспаленным внутренностям.
— Так… Печень… — пробормотал я себе под нос, ощупывая плотный край органа. — Цела. Слава Богу. Селезенка тоже.
Значит, болт не задел крупные органы. Это было то самое чудо, о котором я молился. Но источник заразы все еще был где-то здесь.
Я начал перебирать скользкие петли кишечника, как мясник перебирает требуху.
— Ага, вот ты где… — выдохнул я.
Дырка. Рваная, с неровными краями, в тонком кишечнике. Из неё сочилось содержимое, продолжая отравлять организм.
— Иглу! — и тут же мне её подал Лёва.
Шить живую плоть при неверном свете свечей — то еще испытание. Тени плясали, скрадывали объем. Я щурился, стараясь разглядеть края раны. Вкол — выкол — узел. Я накладывал швы, стараясь не стягивать слишком сильно, чтобы нить не прорезала воспаленную, рыхлую ткань.
И вдруг, когда я уже затягивал третий узел, стенка кишки под моими пальцами дрогнула.
Дыхание Шуйского сбилось. Он задышал часто, поверхностно, словно рыба, выброшенная на берег. Мышцы живота начали твердеть, напрягаться, выталкивая внутренности наружу.
Просыпается!
— Эфир! — крикнул я, не отнимая рук от раны, пытаясь удержать петли кишечника внутри. — Маску на лицо, быстро!
Лёва, не убирая пальцев с пульса, второй рукой схватил флакон и щедро плеснул на марлю.
Я замер, чувствуя, как под моими пальцами пульсирует жизнь, готовая оборваться в любой миг. Если он сейчас дернется, рванет — кишки вывалятся наружу, швы разойдутся, и всё будет кончено.
Раз вдох. Два. Три.
Дыхание начало выравниваться, стало глубже. Мышцы живота, каменевшие под моими руками, снова обмякли.
— Успели, — вытер я плечом пот со лба. — Держи маску, Лёва. Не отпускай.
Я вернулся к