Я моргнул, прогоняя остатки сна.
— Ты чего? — садясь на кровати, проворчал я. — Случилось чего? Шуйский?
— Да нет, тихо всё, — Лёва отступил на шаг, виновато почесывая затылок. — Ты это… живой там вообще? Я тебя минуту трясу, а ты только мычишь.
— Живой, — буркнул я, потирая лицо ладонями. — Долго спал говоришь?
— Светло уже давно, — Лёва переминался с ноги на ногу. — Я это… проснулся. Жрать хочу сил нет. Живот к спине прилип. А вниз один спускаться стесняюсь. Там слуги, бояре эти… Неловко как-то.
Я посмотрел на него с немым укором. Разбудить меня из-за того, что он стесняется пойти на кухню?
— Ты серьёзно? — спросил я.
— Ну, Дим… — протянул он. — Да и тебе Шуйского разве не надо проверить? Ты ж сам говорил, пригляд нужен.
Я вздохнул.
Проверить пациента действительно стоило, да и мой собственный желудок, услышав про еду, предательски заурчал.
— Ладно, — я спустил ноги с кровати. — Убедил. Дай только в себя приду.
Но перед этим я умылся ледяной водой из бадьи, которая мгновенно прогнала остатки сна, после чего быстро оделся. Чистая рубаха приятно холодила кожу, но голова всё ещё была тяжёлой.
Мы с Лёвой спустились вниз. И в трапезной, словно только нас ждал, сидел Андрей Фёдорович.
— Здравствуй, Дмитрий, — произнёс он, едва я переступил порог. Его взгляд тут же метнулся мне за спину, на моего друга. — С тобой я не успел познакомиться.
Лёва поклонился с достоинством, как я его учил.
— Меня зовут Лев Семёнович, — ответил он чётко.
Шуйский кивнул, принимая ответ, и жестом указал на лавки.
— Присаживайтесь.
Затем он резко повернул голову к дверям, где жались сенные девки, и гаркнул так, что те вздрогнули:
— На стол накрывайте! Немедленно!
Служанки прыснули в разные стороны. Я же, чувствуя, как внутри нарастает профессиональное напряжение, покачал головой. Еда едой, но долг прежде всего.
— Вначале я посмотрю, как там Василий Фёдорович, — сказал я.
Андрей Фёдорович посмотрел на меня.
— Добро, — коротко ответил он. — Мы пока с твоим другом познакомимся получше.
Я оставил Лёву в трапезной и направился в покои, где лежал больной.
Состояние Василия Фёдоровича было… да хрен его знает каким оно было. По всем законам медицины, известным мне из прошлой жизни, он должен был уже прийти в себя. И не просто открыть глаза, а выть от боли. Разрезанный живот, потревоженные кишки, дренажи — всё это должно было превратить его пробуждение в ад.
Я подошёл к постели. Дыхание ровное, но поверхностное. Я осторожно приподнял веко — зрачок реагировал на свет, хоть и вяло. Это радовало. Значит, мозг жив. Откинув одеяло, я проверил повязку. Дренажи работали исправно: сукровица сочилась, не застаиваясь внутри. Воспаления вокруг швов пока не было видно, но прошло слишком мало времени.
И словно по заказу, стоило мне закончить осмотр и накрыть его простыней, как Шуйский зашевелился. Лицо его исказила гримаса страдания, с губ сорвался утробный стон:
— Больно… Ммм… Больно…
Он заметался, пытаясь согнуть ноги, что категорически нельзя было делать, швы могли разойтись.
— Тихо, тихо, Василий Фёдорович, — я прижал его плечи к кровати, но он не слышал. Боль пробивалась, «разрывая» его изнутри.
У меня не было выбора. Обезболивающих в современном понимании здесь не существовало. Спирт? Тоже риск. Да и как влить его в глотку человеку, который толком не в сознании? Захлебнётся.
Я потянулся к своему саквояжу. Флакон с эфиром стоял там, где я его оставил. Это было опасно. Чертовски опасно. Эфир токсичен, он даёт нагрузку на сердце, которое и так работает на пределе. Но сейчас болевой шок был страшнее.
Я капнул совсем немного на сложенную в несколько раз чистую тряпицу. Резкий запах снова наполнил пространство вокруг кровати. Я осторожно, несильно приложил ткань к его носу и рту.
— Дыши, — прошептал я. — Просто дыши.
Шуйский сделал вдох, другой. Стон оборвался. Тело, выгнутое дугой от напряжения, начало расслабляться.
Только тогда я убрал тряпку, внимательно следя за пульсом. Сердце билось ровно.
— «Пронесло», — подумал я. Тем не менее я понимал, что это временная мера. Долго на эфире я его не продержу.
Глава 8
Выдохнув, я вышел из покоев и вернулся в трапезную. Андрей Фёдорович даже не притронулся к еде, хотя стол уже ломился от яств.
— Как он? — едва я сел напротив спросил он.
— Пока всё идёт нормально, — ответил я, наливая себе сбитня. — Он приходил в себя, чувствует боль. Это хорошо, значит, нервы живы. Я его усыпил ненадолго. — Я сделал глоток, собираясь с мыслями. — Дальше видно будет. Но мне нужны травы. И срочно. Болиголов, полынь, геллебор… Всё это нужно достать.
Андрей Фёдорович нахмурился, явно перебирая в памяти названия.
— Зачем?
— Чтобы облегчить боль Василия Фёдоровича, — пояснил я. — Эфир долго использовать нельзя, сердце не выдержит. Мне нужно сварить отвар, который будет глушить боль.
Шуйский резко встал из-за стола, опрокинув пустую чарку.
— Всё это будет уже скоро, — отрезал он. — Я пошлю людей к зелейникам (травники), они всё достанут!
Он развернулся и быстрым шагом вышел из трапезной, на ходу отдавая приказы слугам. Я проводил его взглядом и устало потёр переносицу.
— Ну что, Лёва, — обратился я к другу, который уже вовсю уплетал пирог с рыбой. — Ешь давай. Сегодня я буду спать рядом с Шуйским. Ночка предстоит долгая.
Лёва кивнул с набитым ртом, пододвигая ко мне тарелку с кулебякой.
— Поешь, Дим. Тебе силы нужны.
Я усмехнулся. Хорошо, когда есть на кого опереться.
Весь день и ночь я дежурил возле больного. Эти сутки, казалось, тянулись бесконечно. Я велел постелить себе на широкой лавке буквально в двух шагах от Василия Фёдоровича. Спать по-настоящему я не мог, лишь проваливался в дрему, вздрагивая от каждого шороха.
Также во время очередного пробуждения я понял, что с подвижностью Василия Фёдоровича надо что-то делать. Поэтому я отдал приказ, который слугам показался диким.
— Вяжите его, — сказал я глухо, указывая на беспамятного боярина.
— Как же можно, Дмитрий Григорьевич? — ахнула старая нянька. — Чай не тать какой, а хозяин…
— Вяжите! — рявкнул я. — Руки к краям стола, ноги в щиколотках. Мягкими тряпками, чтобы не натерло, но крепко. Если он очнется в бреду и рванет — кишки наружу вывалятся. Ты их обратно запихивать будешь?
Сделали. Смотреть на это было жутко… боярин, распятый на собственном столе, словно жертва на алтаре. Но я знал: один резкий рывок, одна попытка сесть или свернуться калачиком от боли — и