Я напоил Василия Федоровича травяным взваром, но он действовал слабо…
Но даже так с его помощью один раз он проснулся не бредя, а вполне понимая, что происходит. Это произошло где-то за полночь. Я услышал, как изменилось его дыхание… оно стало прерывистым, сипящим. Я тут же подскочил, склоняясь над ним со свечой. Василий Фёдорович открыл глаза. Взгляд был мутным, но в нем мелькнуло узнавание.
— Дима? — прохрипел он едва слышно.
— Я здесь, Василий Фёдорович, — тихо ответил я, смачивая тряпицу водой и прикладывая к его губам. — Всё будет в порядке. Гонец твой, как только прибыл, я сразу же выехал. Успели мы.
Он жадно втянул несколько капель влаги.
— А брат мой… Иван? — выдохнул он. — Что с ним?
Я замер и вопрос повис в воздухе. Я ведь действительно не знал. В суматохе приезда, операции и спасения одного Шуйского я совершенно упустил из виду судьбу остальных, кроме Андрея, который был здесь.
— Не знаю, боярин, — честно ответил я, глядя ему в глаза. — Не видел я его. Не до того было.
— Ясно… — выдохнул Шуйский.
Веки его дрогнули и опустились. Сил на дальнейшие расспросы у него не было.
Я выдохнул, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Слава Богу, что он отключился сам. Использовать эфир лишний раз мне не хотелось. Но не прошло и сорока минут, как тишину терема разорвал крик.
Это был не стон, а именно крик — дикий вопль человека, которого будто пытают каленым железом. Василий Фёдорович выгнулся дугой, насколько позволяли путы, жилы на его шее вздулись канатами. Наркоз окончательно выветрился, и боль, которую я до этого глушил, обрушилась на него всей своей мощью. Разрезанный живот, потревоженные внутренности — всё это горело огнем.
— А-а-а-а! Господи!!! — хрипел он, пытаясь разорвать путы.
Слуги, дежурившие у дверей, в ужасе шарахнулись.
— Эфир! — крикнул я сам себе, подлетая к столу.
Дрожащими руками я схватил флакон и маску. Это было опасно. Чертовски опасно. Но смотреть, как он умирает от болевого шока, я не мог.
Я прижал маску к его лицу, чувствуя, как он пытается мотать головой, кусает марлю.
— Дыши! — приказал я, капая летучую жидкость. — Дыши, чтоб тебя!
Постепенно крик перешел в скулеж, потом в тяжелое сопение, и наконец боярин обмяк. Я убрал маску, проверяя пульс.
— «Частит, нитевидный, но есть», — с облегчением отметил я про себя.
— Живи, старый лис, живи, — вытирая пот со лба прошептал я. — Не смей подыхать.
Утро ворвалось в гридницу серым светом и суетой. Я чувствовал себя так, словно меня пропустили через мясорубку.
Первым делом — осмотр. Я откинул простыню. Швы выглядели… сносно. Воспаление, конечно, было, куда без него, но края раны держались. Дренажи работали — повязка промокла, но отделяемое было сукровичным, без того страшного гнилостного запаха, что был вчера.
— Спирт, — бросил я Лёве, который пришёл ко мне как раз вовремя.
Я обработал края раны, морщась от резкого запаха сивухи. Шуйский дернулся во сне, но не проснулся.
В этот момент дверь скрипнула, и в гридницу бочком протиснулся Андрей Фёдорович. Вид у него был не лучше моего — под глазами мешки, лицо серое.
— Мне тут кое-что принесли. Сказали помочь может.
Я же замер, глядя на траву, и мне захотелось ударить себя по лбу. Пенька. Конопля.
— Идиот, — прошептал я. — Какой же я идиот…
— Что не так? — насторожился Андрей Фёдорович. — Не та трава?
— Та, — хмыкнул я, беря пучок в руки. — Самая та. Просто я… забыл.
Как я мог забыть? Это же Русь, пятнадцатый век! Конопля здесь растет на каждом огороде. Из неё вьют веревки, ткут холстину, давят масло. Она везде! А я, со своими знаниями двадцать первого века, где это растение под запретом, совершенно вычеркнул её из списка лекарств. А ведь как обезболивающее и успокоительное она сейчас была в сто раз безопаснее эфира и эффективнее болиголова, которым легко отравить пациента.
— Лёва! — скомандовал я, чувствуя прилив энергии. — Тащи ступку и котел с водой. И масло конопляное или льняное, если есть. Будем варить зелье.
Следующий час я колдовал над варевом. Вываривал соцветия в масле и воде, делая густой, маслянистый настой. Запах стоял специфический, но никого из присутствующих он не смущал — здесь это пахло просто как сырье для канатов.
Когда Василий Фёдорович снова начал стонать и метаться, приходя в себя, я уже был готов.
— Приподнимите ему голову, — скомандовал я слугам.
Я влил ему в рот несколько ложек маслянистой жидкости. Он поперхнулся, но проглотил.
— Ну вот, — сказал я, отставляя чашку. — Теперь эфир нам, надеюсь, больше не понадобится. Пусть спит. Это зелье дурное, но боль снимает хорошо и сон дает крепкий.
Убедившись, что дыхание боярина выровнялось, а лицо разгладилось, я, наконец, позволил себе выйти из гридницы. Мне нужно было проветрить голову и увидеть отца.
Григорий сидел на крыльце, греясь в лучах утреннего солнца. Левая рука его покоилась на перевязи.
— Ну, как он? — спросил отец, не поворачивая головы, когда я сел рядом.
— Жив, — коротко ответил я. — Эту ночь пережил, и это главное. Теперь будем ждать.
Я кивнул на его руку.
— Дай ещё раз гляну.
Днём, после ночной операции, я осматривал его руку. И ничего требующего моего вмешательства я не увидел. Так и сейчас Григорий послушно развязал косынку. После чего я закатал край его рубахи.
— Чисто. Ни красноты, ни отека. Ты так и не сказал, кто шил?
— Лекарь местный, — усмехнулся Григорий в усы. — Только я ему сразу сказал: будешь шить, как привык, второй рукой зубы собирать будешь.
— Это как? — удивился я.
— А так. Вспомнил, как ты меня учил, — отец повернулся ко мне. — Заставил его руки мыть в кипятке с щелоком, пока кожа не покраснела. Иглу и нить в вине хлебном замочить велел. А рану промывать соленой водой, да не жалеть. Он, конечно, ворчал, говорил, что я его учить вздумал, но спорить с саблей у горла не стал.
Я рассмеялся.
— Ай да, Григорий Осипович! Ай да, молодец! Ты, батя, считай, сам себя спас.
— Жить захочешь, не так раскорячишься, — ответил он.
Некоторое время мы сидели в тишине.
— Кто это был? — спросил я.
— Ты про нападение? — Я кивнул и тогда Григорий продолжил. — Мы с кузниц возвращались. Только-только выехали… и поперли они… Не тати лесные, нет. Обученные, в броне справной.
— И ты не знаешь, кто их послал?
— Нет, — покачал головой Григорий. — Пленных взяли, они сейчас в темнице у Великого князя сидят. Стоило нам на подворье приехать, как сюда