— Почему?
— Потому что били они прицельно, — Григорий сжал здоровую руку в кулак. — Я двоих зарубил, которые прямиком к Андрею и Ивану прорывались. Я Андрея прикрыл щитом, а вот к Василию и Ивану нас не пустили. Отрезали. Стеной встали.
Он помолчал, глядя куда-то вдаль.
— Значит, охотились именно за Шуйскими, — подытожил я. — За всем родом сразу.
— Похоже на то.
Мы посидели молча. Я переваривал услышанное. Ливонцы? Новгородцы? Или кто-то из местных бояр, кто метит на место Шуйских? Ответов у меня не было. Но честно, у меня и своих дел хватало.
* * *
Следующие два дня слились для меня в один бесконечный день сурка. Я редко выходил из гридницы.
Василий Фёдорович балансировал на грани. Жар то поднимался, то спадал. Он бредил, звал то жену, то брата, то отдавал приказы несуществующим полкам. Я поил его конопляным отваром, менял повязки, промывал дренажи, молясь, чтобы гной перестал течь.
И на третий день это случилось.
Я задремал, сидя на стуле у изголовья. Меня разбудил тихий шелест. Я открыл глаза и увидел, что Василий Фёдорович смотрит на меня. Взгляд его был ясным. Измученным, конечно, но абсолютно ясным.
Лоб его был покрыт крупными каплями пота. Я коснулся кожи — она была влажной и прохладной. Не тот сухой, испепеляющий жар, что был раньше.
— «Ну, слава Богу, кризис миновал», — подумал я.
— Пить… — прошептал Шуйский.
Я тут же поднес чашу с водой.
— Есть хочу, — вдруг сказал он, отстраняясь от чаши. — Жрать охота, Дима. Сил нет.
Я едва не расхохотался от счастья. Аппетит — лучший признак выздоровления.
— Жрать пока нельзя, Василий Федорович, — улыбнулся я. — А вот поесть дадим.
Я кликнул слуг. Через несколько минуту передо мной стояла миска с крепким, золотистым куриным бульоном. Но жир я велел снять, чтобы не нагружать желудок.
Я сам кормил его с ложечки, можно сказать, как ребенка. И он съел всё, до последней капли, и блаженно откинулся на подушки.
— Спасибо, — выдохнул он и через минуту уже спал. Но это уже был здоровый, исцеляющий сон.
Я лёг на скамейку и тут же провалился спать. Напряжение предыдущих дней стало отпускать меня.
* * *
А днём я заметил, что во дворе было необычно людно. Дружинники Шуйских, слуги, какие-то незнакомые люди в богатых одеждах сновали туда-сюда.
Я увидел Лёву, который стоял у коновязи и начищал сбрую.
— Что происходит? — спросил я, подходя к нему.
Лёва обернулся.
— Великая княгиня едет, — успел ответить он, как вдруг ворота широко распахнулись и во двор въехал экипаж. Не простая повозка, а настоящий колесный возок, крытый дорогой тканью, запряженный тройкой великолепных гнедых. С каждой стороны двигались по трое дружинников. Броня на них была не чета нашей, блестящие на солнце шлемы с личинами, дорогие плащи… Видимо, после покушения Иван Васильевич позаботился о личной охране Великой княгини.
Мария Борисовна вышла на свет.
Едва её нога коснулась земли, вокруг разнесся слитный шорох одежд, и вот уже сотня людей склонила головы в глубоком поклоне.
— Поднимите головы, — прозвучал её голос.
Мы выпрямились. Мария Борисовна подошла к крыльцу, где стояли встречающие. Её взгляд скользнул по лицам, задержавшись на Анне Тимофеевне и Андрее Фёдоровиче.
— Аня, Андрей, — мягко произнесла она, протягивая к ним руки. — Я же уже просила вас. К чему эти церемонии? Мы ведь не на приеме⁈
— Госпожа, — Андрей Фёдорович поклонился еще раз. — Для нас честь принимать тебя.
Рядом со мной стояли Ратибор Годинович с Любавой и Глеб. Они тоже склонили головы. Глеб, как мне показалось, выглядел бледнее обычного, и он нервно теребил край кафтана.
После коротких, сдержанных приветствий, вся процессия двинулась в терем.
Меня, разумеется, тут же втянули в общий поток. Мы вошли в просторные сени, а оттуда в малую приемную залу. Мария Борисовна сняла верхнюю накидку, передав её служанке, и повернулась к Андрею Фёдоровичу. В её глазах читался немой вопрос, который мучил всех.
— Как Василий? — спросил она прямо.
Андрей Фёдорович выдохнул, и плечи его чуть опустились, сбрасывая груз напряжения. Он повернулся и указал рукой на меня.
— Спас, — коротко ответил он. — У Василия, матушка княгиня, всегда была чуйка на талантливых людей. И если я в первый раз не понимал, зачем он притащил этого Строганова к нам в дом, то теперь всё встало на свои места. Если бы не Дмитрий… отпевали бы мы его… Как и брата моего, Ивана, на прошлой неделе.
Взгляд Великой княгини переместился на меня. Я шагнул вперед и низко поклонился, чувствуя на себе внимательный взор.
— Здравствуй, Дмитрий Григорьевич, — произнесла, как мне показалось, крайне мягко… по-доброму. — Снова делаешь невозможное возможным?
Я выпрямился, глядя ей в глаза.
— В этот раз без Божьей помощи не обошлось, госпожа, — скромно ответил я. — Рана была тяжелой, но Василий Фёдорович крепок духом.
Принимая ответ, она кивнула.
— Бог милостив. И руки у тебя золотые, Дмитрий. Мы этого не забудем.
Вскоре суета встречи начала утихать. Женщины — Мария Борисовна, Анна и Любава — удалились в женскую половину терема. Им нужно было поговорить о своем.
Мы же, мужчины, остались внизу. Андрей Фёдорович распорядился подать вина и легких закусок в малую трапезную. Собрались узким кругом: сам боярин, Ратибор Годинович, я и Глеб.
— Рассказывай, Дмитрий, — Ратибор отпил из кубка и посмотрел на меня. — Как там Курмыш? Небось, развалилось всё без твердой руки?
— Стоит Курмыш, Ратибор Годинович, — усмехнулся я, отламывая кусок хлеба. — И даже растет.
Они начали расспрашивать. Им было интересно всё: как я справляюсь с хозяйством, как ведут себя новые поселенцы, что слышно о татарах.
Я рассказывал без утайки. Поведал про наш дерзкий поход в Казанское ханство, про захваченную крепость мурзы Барая. Андрей Фёдорович слушал, одобрительно крякая, когда речь заходила о добыче и освобожденных пленниках.
— Лихо, — покачал он головой. — Рисковый ты парень, Строганов. Но победителей не судят. — после того как он сделал глоток из кружки, спросил. — А что ещё делаешь?
— А что конкретно тебя интересует, боярин? — прищурившись спросил я, поняв, что Ратибор как, наверное, и остальные Шуйские, не оставил меня без наблюдения. И следующие слова лишь подтвердили мои мысли.
— Строишь ты что-то на реке, так? — спросил Ратибор.
— Водяное колесо строим, — кивнув ответил я. — Огромное, верхнебойное. До зимы, даст Бог, запустим. Реку перегородили, плотину поставили.
Андрей