— Мельница, дело доброе. Хлеб всему голова. С такой махиной ты всю округу мукой завалишь, купцы сами к тебе поедут.
— Да, — поддакнул Ратибор. — Зерно молоть, прибыль верная. Молодец, хозяйственный подход.
Я лишь кивнул, пряча улыбку в кубке.
— «Зерно, говорите? Ну-ну». — Откуда ж им было знать, что в моих планах не мука, а металл? Что это колесо будет крутить не жернова, а мощные мехи, нагнетая воздух в домну? Что я собираюсь плавить болотную руду и получать чугун в промышленных масштабах, а не молоть рожь? Пусть думают про мельницу. Меньше знают, крепче спят, а мне спокойнее работать без лишнего внимания Москвы к моим «стратегическим» разработкам.
Глеб сидел с нами, но словно отсутствовал. Он почти не притрагивался к еде, крутил в руках кубок, взгляд его был расфокусированным. В какой-то момент, когда Андрей Фёдорович увлекся рассказом о политических дрязгах с Новгородом, Глеб тихо встал.
— Прошу прощения, — пробормотал он. — Душно здесь. Пойду воздухом подышу.
Никто особо не обратил внимания на его уход. Мы просидели еще часа два. Усталость, которую я загнал внутрь, начала брать свое. Вино, тепло трапезной и монотонный разговор сделали свое дело, веки налились свинцом, в голове зашумело.
— Андрей Фёдорович, Ратибор Годинович, — я поднялся, чувствуя, как хрустнули суставы. — Не сочтите за неуважение, но я валюсь с ног. Мне бы прилечь хоть на час, перед тем как к Василию Фёдоровичу снова идти.
— Иди, иди, Дима! — замахал руками Андрей. — Ты и так сделал больше, чем мы все вместе взятые. Отдыхай.
Я поклонился и вышел из трапезной.
В коридорах терема было тихо. Я медленно поднимался по лестнице, держась за перила. Мой путь лежал в гостевое крыло, но, чтобы срезать, я свернул в боковой коридор второго этажа. Здесь располагались малые гостевые покои, которые обычно пустовали.
Тишина здесь была какой-то особенной…
Проходя мимо одной из дверей я заметил, что она слегка приоткрыта. Совсем чуть-чуть, на ладонь. Обычное дело — может, проветривали, может, слуги забыли закрыть. Я бы прошел мимо, не обратив внимания, если бы не тихий звук. Шорох платья и сдавленный шепот.
Сам не знаю зачем, ведомый каким-то глупым инстинктом или просто усталой рассеянностью, я повернул голову и заглянул в щель.
И замер, а сон как рукой сняло.
Я не мог поверить своим глазам. Мне показалось, что я брежу.
В комнате, у окна, стояли двое.
Глеб, сын Ратибора… и Мария Борисовна. Великая княгиня Московская. Жена государя всея Руси Ивана.
Они не просто разговаривали. Глеб прижимал её к себе, его руки судорожно сжимали ткань её платья на талии. А она… она не отталкивала его. Её руки лежали у него на плечах, пальцы запутались в его волосах.
Они целовались.
Меня словно ледяной водой окатило.
— «Твою ж мать…» — пронеслось в голове.
Это было не просто нарушение приличий. Это была государственная измена. Это была плаха. Для них обоих. И для всех, кто об этом знал. Я отшатнулся от двери, стараясь не издать ни звука.
— «Если меня сейчас заметят…» — поэтому я сделал шаг назад, потом еще один, ступая мягко, и только завернув за угол позволил себе выдохнуть. Зайдя в свою комнату, я понял, что теперь вряд ли смогу уснуть.
Я изменил их судьбу! Оба эти человека должны были умереть. Глеб от стрелы в шее. А Мария Борисовна от яда! ЭТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПРОСТЫМ СОВПАДЕНИЕМ!
— «Стоп! А почему не может? И вообще, что с того, что они вместе? Мне-то какое дело?» — покрутив эту ситуацию и так, и эдак, я решил, что лучше всего сделать вид, будто я ничего не видел.
Глава 9
Прошло два дня с того момента, как Великая княгиня Мария Борисовна покинула подворье Шуйских.
Эти самые два дня, которые слились для меня в бесконечную череду перевязок, осмотров и борьбы с местными представлениями о чистоте. Кризис, грозивший отправить Василия Фёдоровича к праотцам, миновал, тем не менее расслабляться было рано. Боярин был слаб, хотя гонору в нём даже в таком состоянии оставалось на троих здоровых.
Вскоре я перевел его из гридницы, служившей нам операционной, в хозяйскую спальню. Но, прежде чем это сделать, я устроил там настоящий террор. Слуги, подгоняемые моим рыком и строгим оком Анны Тимофеевны, выскоблили комнату до деревянного основания. Полы, стены, лавки — всё было отмыто с щёлоком так, что дерево побелело.
— Всё, что можно прокипятить в котёл! — командовал я, проходя мимо прачек во дворе.
Постельное белье, рубахи, повязки… всё проходило через кипяток. Я догадывался, что выгляжу в глазах дворовых сумасшедшим, помешанным на чистоте, но мне было плевать. Главное, что в спальне теперь пахло не затхлостью, а свежим деревом и вываренным льном.
Я вошел в спальню, неся поднос с инструментами. Василий Фёдорович не спал. Он лежал на высоких подушках, бледный, осунувшийся, но взгляд его был уже осмысленным.
— Ну, как мы сегодня? — спросил я, ставя поднос на столик.
— Ночью повернулся резко, было больно. А так более-менее.
Выслушав ответ, я кивнул, после чего откинул одеяло. Пришло время убирать дренажи. Те самые льняные фитили, пропитанные маслом и мёдом, что я оставил в ране для оттока сукровицы.
— Сейчас будет немного неприятно, — предупредил я. — Придётся потерпеть. Буду вытаскивать их, — показал я на дренажи.
— Надо, значит, потерплю.
Тогда я взялся пинцетом за край ткани. Василий Фёдорович напрягся, стиснув зубы. Я медленно, без рывков, потянул. Ткань выходила неохотно, с влажным чвакающим звуком. Боярин зашипел, втянув воздух сквозь зубы, но не издал ни звука.
— Вот и всё, — я бросил окровавленный лоскут в таз. — Чисто. Гноя нет, только сукровица. Это хорошо.
Я обработал края раны спиртом. Шуйский лишь поморщился, видимо привык уже, после чего я наложил свежую повязку.
— Конопляный отвар сегодня дам только на ночь, — сказал я, вытирая руки. — И дозу уменьшу вдвое. Хватит тебе уже дурмана, Василий Фёдорович.
— И то дело, — слабо кивнул он. — А то от твоего зелья сны такие снятся… будто я не в Москве, а на облаке верхом на медведе скачу.
Я усмехнулся.
— Это пройдёт.
Закончив с перевязкой я повернулся к стоявшим у дверей служанкам.
— С сегодняшнего дня кормить боярина часто, но помалу. Жирного ни капли! Никакого сала, никакой свинины, сметаны густой не давать. Куриный бульон второй варки, жир снимать безжалостно. Каши жидкие, размазни, на воде или разбавленном молоке. Печёные яблоки можно. Хлеб только черствый, сухари размачивать. Поняли?