— Иди за яйцом, — сказал я. — Жду тебя за воротами.
Марьяна кивнула, не поднимая глаз, и юркнула в поварню.
Я вышел за ворота, прислонился спиной к теплому дереву частокола. И ждать пришлось недолго. Минут через пять скрипнула калитка, и Марьяна вышла на улицу.
Я отлип от стены и преградил ей путь.
— Дочь от меня? — прямо спросил я.
Она замерла.
— Не знаю… — выдохнула она едва слышно, а потом, оглянувшись по сторонам, добавила почти шепотом: — Скорее всего, от тебя. Мы тогда с Ваней… не были близки. Он пил, и я не спала с ним.
— Как назвали? — дрогнувшим голосом спросил я.
— Анфиса, — ответила Марьяна.
Я хотел что-то сказать, предложить помощь, денег, защиту… Но она снова перебила меня, и на этот раз в её взгляде была мольба.
— Послушай, Митрий. Я прошу тебя, не вороши прошлое. Ваня… он души в Анфисе не чает. Он думает, это его дочь. Любит её больше жизни, на руках носит, пылинки сдувает. У нас всё наладилось. Дом полная чаша, работа есть, уважение людское.
Она сглотнула, и по щеке её скатилась одинокая слеза.
— И… люблю я тебя, дура, до сих пор люблю. Но пойми, он хороший. Он стал другим человеком. Он заботится о нас, не пьет, не бьет. Он мне мужем стал настоящим.
Она шмыгнула носом и вытерла щеку краем платка.
— Прошу тебя, Митрий. Оставь нас в покое. Не ломай нам жизнь. Если ты сейчас влезешь… Ваня не переживет. И я не переживу. Пусть всё остается, как есть.
Я задумался. Честно, не знаю сколько времени мы простояли так.
— Хорошо, — с трудом сказал я. — Я тебя услышал, Марьяна.
Она облегченно выдохнула, и плечи её опустились.
— Спасибо, — прошептала она.
— Живите счастливо, — добавил я. — И… если вдруг беда какая, совсем край… Найди способ передать весточку. Через Ратибора. Помогу.
Она грустно улыбнулась, покачала головой.
— Прощай, Митрий.
Она развернулась и пошла прочь по пыльной улице, не оглядываясь. Я стоял и смотрел ей вслед, пока её фигурка не скрылась за поворотом.
Глава 11
— Твоя это дочь, — раздался спокойный голос рядом.
От неожиданности я вздрогнул и резко обернулся. Рука инстинктивно дернулась к поясу, где обычно висел нож, но, когда из тени частокола появилась фигура Глеба, сына Ратибора, отпустил рукоять.
— Подслушивал? — с раздражением спросил я.
— Стоял за стеной у ворот, — ответил он. Но в его взгляде не было ни осуждения, ни насмешки. Только какая-то странная, взрослая серьёзность, которой я раньше за ним не замечал. — Слышал всё. От первого до последнего слова.
Он помолчал, снова бросив взгляд на дорогу, а потом перевел глаза на меня.
— Твоя это кровь, Дмитрий. Тут и гадать нечего. Ей хоть и всего несколько месяцев от роду, но я сам видел. Да и матушка моя уверена.
— Видели? — переспросил я.
— Чернявая она, — кивнул Глеб, — как вороново крыло. И глаза твои. Да и вообще… похожа она очень. Ванька-то русый, да и Марьяна светлая. А девка… вылитый ты. — И с усмешкой добавил: — Только маленький.
Я прислонился спиной к бревнам частокола и закрыл глаза.
— Почему мне не сообщили? — спросил я, открывая глаза и глядя на Глеба. — Почему я узнаю об этом только сейчас, случайно, на заднем дворе?
Глеб вздохнул и почесал переносицу.
— Я хотел, — признался он. — Как только понял, сразу хотел тебе весточку послать или сказать при встрече. Но отец запретил.
— Ратибор? — удивился я. — Почему?
— Потому что он мудрее нас с тобой, — ответил Глеб, и в его тоне прозвучало уважение к отцу. — Он сказал мне: «Не лезь, Глеб, в это дело. Никому от правды сейчас легче не станет».
Он подошёл ближе, понизив голос, словно нас могли услышать даже здесь, за воротами.
— Сам подумай, Дмитрий. Как церковь к этому отнесётся? Варлаам, хоть и свой человек, но игумен. А другие попы? Тебе-то, может, и ничего не будет, откупишься или покаешься. А Марьяне? Ты о ней подумал? Её же со свету сживут. Блудница, мужняя жена… Камни в спину полетят. А ребёнку каково расти будет с клеймом ублюдка? — Крыть было нечем. — Да и тебе самому, — продолжил Глеб, глядя на меня с прищуром, — сладко не будет. Ты только-только в дворяне выбился, Строгановым стал. Ещё не успел в новом звании укрепиться, как уже по чужим жёнам пошёл? Как думаешь, хорошо будет, если по всей Москве такие слухи поползут? Что новый дворянин, любимец Шуйского, чужих жён в кровати валяет?
Я слушал его доводы, и по идее он всё верно говорил.
Ненадолго я задержал на нём взгляд, на языке так и вертелась едкая фраза. Хотелось спросить: «А тебе, Глеб, каково? Тебе, валяющему в кровати саму Великую княгиню, жену Великого князя, не страшно? Твоя репутация не трещит?»
Слова уже готовы были сорваться с губ. Это был бы отличный удар, мгновенно сбивающий с него эту маску праведности. Я мог бы сказать, что видел их. Что знаю его тайну, которая куда страшнее моей маленькой интрижки с женой кожевника. Но я сцепил зубы… Так было поступать нельзя.
Мы в одной лодке. Мы были друзьями и, я надеюсь, что ими и остались. Но если я сейчас раскрою карты, если ткну его носом в его же грех, доверие рухнет.
— «Пусть думает, что его тайна в безопасности», — решил я.
Я глубоко вздохнул.
— Я понял, — произнёс я, кивнув. — Отец твой прав. Как всегда прав. Ради Марьяны, ради девочки… лучше молчать.
— Вот и славно, — сказал Глеб.
— Но одно я тебе скажу, Глеб, — я выпрямился, отлепляясь от стены. — Если ей… если им что-то понадобится. Еда, деньги, защита, лекарь… Сообщи мне. Сразу. Моя дочь не должна ни в чём нуждаться. Я не могу дать ей своё имя, но всё остальное я дать обязан.
Глеб по-дружески улыбнулся.
— Мог бы и не просить, — ответил он. — Она служит моей матери. Матушка в ней души не чает, помогает чем может. И с Анфисой Марьяна очень часто бывает у нас дома. Девчонка растёт на наших глазах, сытая, одетая, в тепле. Мы своих не бросаем, Дмитрий.
Мне стало тепло от этих слов. Несмотря на то, что сам Глеб ходил по лезвию ножа, наставляя рога самому Ивану III, в вопросах дружбы и чести он оставался сыном своего отца. Надёжным…
— Спасибо, Глеб, — я протянул ему руку. — Правда… спасибо тебе. И Ратибору передай мой поклон. За то, что присмотрели.
И он крепко пожал