На этом мы и порешили и, быстро переодевшись, я отправился в покои к больному.
Василий Фёдорович уже не спал. Он полусидел на подушках, и служанка кормила его с ложечки какой-то кашей, но, увидев меня, боярин жестом отослал её прочь.
— Здравствуй, — произнёс он довольно бодрым голосом.
— Здравствуй, Василий Фёдорович, — я подошёл, привычно проверяя повязку. — Как самочувствие?
— Жить буду, — буркнул он. — Твоими стараниями и Божьей помощью.
Я провёл осмотр. Всё шло просто отлично. Рана затягивалась, воспаления не было. Моя работа здесь была закончена, а дальше дело времени и ухода.
Я выпрямился и посмотрел на боярина.
— Василий Фёдорович, — начал я, — жизни твоей больше ничего не угрожает. Самое страшное позади. Я всё рассказал Анне Тимофеевне, как кормить, как перевязывать, какие отвары давать. Мои руки здесь больше не нужны.
Шуйский внимательно слушал.
— Домой просишься? — догадался он.
— Прошусь, — честно ответил я. — В Курмыше хозяйство, люди, стройка.
Василий Фёдорович помолчал, а потом медленно кивнул.
— Добро. Держать не буду. Ты своё дело сделал, и сделал на совесть, — погладил он себя по животу. Но по взгляду я понял, что разговор ещё не окончен. — Но прежде, чем ты уедешь, Дмитрий, — голос его стал твёрже, — давай-ка поговорим о твоей свадьбе. С княжной Алёной Бледной.
Я напрягся и про себя усмехнулся.
— «Паук снова в деле!»
— Я слушаю, боярин, — тем временем вслух сказал я.
— Хочу понять, что ты понимаешь, во что ввязываешься. — произнес он, сверля меня тяжёлым взглядом. — Это не просто девку красивую в жёны взять. Это не просто породниться с княжеским родом. — Он подался вперёд. — Бледные — род древний. Родня они мне. И беря Алёну, ты входишь в мой круг. В мою семью. В мои дела. — Я молчал, выдерживая его взгляд. — Назад дороги не будет, Дмитрий. Став мужем Алёны, ты становишься частью клана Шуйских. Мои враги станут твоими врагами. Мои друзья, твоими друзьями. Ты не сможешь отсидеться в своём Курмыше, если здесь, в Москве, начнётся буря. Ты понимаешь это? Осознаёшь ли ты цену, которую платишь за этот взлёт?
Он проверял меня на прочность.
— Понимаю, Василий Фёдорович, — ответил я. — Я не мальчик и в сказки не верю. Я знаю, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. И я готов платить цену.
Шуйский смотрел на меня долгую минуту, словно пытаясь прочитать мысли. Потом напряжение на его лице разгладилось, и он снова откинулся на подушки. Улыбка вернулась на его губы.
— Вот и славно, — произнёс он мягко… почти по-отечески. — Я рад, что в тебе не ошибся, Дмитрий. Ты далеко пойдёшь, если голову на плечах удержишь.
Он протянул мне руку — слабую, но пожатие было крепким.
— Поезжай с Богом. Готовься к свадьбе.
Я пожал его ладонь, собираясь уходить, но он удержал мою руку на мгновение дольше, чем требовалось. Взгляд его на миг стал ледяным, пронизывающим до костей.
— Не подведи меня, Дмитрий Григорьевич, — произнёс он. — Шуйские помнят добро. Но и зла не забывают. Никогда.
Я кивнул, чувствуя холодок, пробежавший по спине.
— Не подведу, боярин.
* * *
Сборы в обратный путь шли своим чередом. До отправки у меня ещё было несколько дней. Но сборы мы начали уже сейчас. Слуги проверяли телеги, упряжь, коней. Сразу выяснилось, что двух коней надо перековать. Сам я в этом не участвовал, а стоял на галерее второго этажа, наблюдая за этой суетой.
Честно, мыслями я был уже в Курмыше, прикидывая сколько работы накопилось за время моего отсутствия.
Взгляд мой блуждал, пока не зацепился за знакомую фигуру. Девушка в простом, но опрятном платке шла через задний двор, прижимая к бедру плетеную корзину. Что-то в её походке, в повороте головы показалось мне до боли знакомым.
— «Не может быть!» — я подался вперед, и ноги понесли меня вниз. Я сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, едва не сбив с ног какого-то зазевавшегося холопа с охапкой сена.
— Смотри, куда прешь! — гаркнул я на автомате и, не останавливаясь, рванул к поварне.
Она как раз выходила оттуда, поправляя сбившийся платок.
— Марьяна! — окликнул я, подходя ближе.
Девушка вздрогнула всем телом. Она замерла, и медленно, очень медленно повернулась ко мне.
— Привет, Митрий, — ответила она.
Прозвучало старое, давно забытое имя, которым меня звали только там, в прошлой жизни, до того, как я стал Дмитрием Григорьевичем. Она изменилась. Раздалась в бедрах, лицо округлилось, исчезла та угловатая девичья худоба. Теперь передо мной стояла молодая красивая женщина.
— У тебя всё нормально? — спросил я, чувствуя, как глупо звучит этот вопрос после всего, что было.
— Да, просто… — она замялась, опустила глаза на свою корзину, а потом тяжело вздохнула. — Просто я знала, что ты здесь. И не хотела с тобой видеться.
— Почему? — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.
Она вскинула голову.
— Потому что люблю тебя, — бросила она мне в лицо.
Слова повисли в воздухе. Я открыл рот, пытаясь подобрать ответ, но в голове было пусто.
— Марьяна, я…
— Ничего не говори! — она резко выставила руку ладонью вперед, обрывая меня на полуслове. — Я не хочу слышать. — Она сделала паузу. — Прости. Просто… у меня всё нормально, Митрий. Правда. Ратибор Годинович помог Ване. Он теперь не просто подмастерье, а свою кожевенную мастерскую открыл. Шьёт сапоги, да такие, что и боярам не зазорно носить. Заказов много, деньги водятся.
Она говорила быстро, так словно пытаясь доказать, что она не жертва и что жизнь её сложилась.
— Дом, кровлю и новый забор недавно поставили, — продолжала она. — Живём мы, правда, на окраине Москвы, не в центре, но зато есть свой небольшой сад. Яблони посадили, вишню. Также Ратибор Годинович разрешил нам на его полях сеять пшеницу, за десятую долю с урожая. Так что хлеб свой, не покупной.
Я слушал её и кивал, чувствуя странную смесь облегчения и тоски.
Вдруг дверь поварни с грохотом распахнулась. На пороге возникла грузная повариха, уперев руки в боки.
— А, Марьянка! Что ж ты так долго языком чешешь⁈ — зычно крикнула она. — У тебя ж дочь, дитя малое дома поди уже плачет! Давай быстрее яйцо бери и беги домой, пока муж не хватился!
Я стоял и смотрел на Марьяну. Она покраснела, а повариха, наконец заметив мою богатую одежду и тяжелый взгляд, ойкнула и шмыгнула обратно в дверь.
В голове защелкали шестеренки. Медицинский цинизм сработал быстрее эмоций.
Прошёл почти год. Точнее, около десяти-одиннадцати месяцев с тех пор, как мы… В общем, срок