— Пойдёшь ко мне десятником над лучниками? — спросил Иван Васильевич. — Да выпрямись ты, хватит гнуть спину.
Лёва медленно выпрямился. Он посмотрел прямо в глаза самому могущественному человеку на Руси, потом перевёл взгляд на меня. В этом взгляде я прочитал растерянность.
— Мне подумать надо, Великий князь, — произнёс Лёва.
По рядам свиты пронёсся тихий ропот. Отказать правителю? Или хотя бы не согласиться сразу, с восторгом целуя руку? Это было неслыханной дерзостью.
Тем временем Лёва продолжил.
— В Курмыше вся моя семья. Отец мой там в дружине служит, и мать, и жена молодая… Не могу я так сразу, всё бросив…
Иван Васильевич, изучая его лицо, чуть прищурился.
— Понимаю, — кивнул князь. — Семья — дело святое.
Он шагнул к своему коню, взялся за луку седла, но перед тем, как взлететь в седло, обернулся.
— Вот что. Как надумаешь, через Андрея Шуйского дашь мне знать. Своё слово я сказал. Решишься — будешь служить в моей дружине! Дружине Великого князя. И поверь мне, жалованием не обижу!
С этими словами он легко запрыгнул на коня, развернул его и, не оглядываясь, направился в сторону лагеря. А свита, засуетившись, потянулась следом.
Охота на этом фактически закончилась. Главный трофей был взят.
Мы ехали молча. Григорий лишь одобрительно хлопнул Лёву по плечу, но ничего не сказал. Я тоже молчал, переваривая случившееся. Предложение Ивана Васильевича было не просто щедрым, это был социальный лифт, который мог вознести сына простого лучника на невероятную высоту.
Уже в лагере выяснилось, что тот самый лось, который выскочил на нас первым, далеко не ушёл. Загонщики и другие охотники всё-таки настигли его. Тушу уже освежевали, и теперь над поляной плыл густой, сводящий с ума аромат жареного мяса.
Вокруг царило оживление. Через некоторое время я нашёл Лёву чуть в стороне от общего веселья.
— Ну, — спросил я, откусывая горячую лосятину. — И что ты решишь? — Лёва перестал шкрябать ножом по бруску, поднял на меня глаза. — Пойдёшь служить к Великому князю?
— Нет, — не задумываясь ни на секунду ответил он.
Я даже жевать перестал.
— Почему? — изобразил я удивление. — Лёва, это же Москва. Это Кремль. Жалование, почёт. Ты же слышал, он десятником тебя зовёт, не простым рядовым.
Лёва вздохнул, и посмотрел в сторону княжеского шатра, вокруг которого толпились бояре.
— Потому что он мне не нравится, — просто сказал он.
— Не нравится? — переспросил я. — Это правитель этих земель, Лёва. Он не девка красная, чтобы нравиться.
Мне почему-то захотелось услышать всё до конца.
— Не знаю, как объяснить, Дим, — подбирая слова поморщился Лёва. — Но всё моё нутро говорит мне, что под его крылом я долго не проживу. Холодный он. Глаза у него… как у щуки в омуте. Смотрит на тебя, а сам прикидывает, как тебя сподручнее использовать, а потом выбросить.
— А со мной? — толкнув его плечом спросил я. — Со мной такого чувства нет?
Лёва повернулся ко мне, и на его лице была добрая улыбка.
— Нет, — твёрдо ответил он. — С тобой такого чувства нет.
Солнце лениво закатывалось за верхушки елей, а на поляне началась суета сборов. Слуги споро сворачивали шатры, гасили костры, укладывали в повозки остатки пиршества.
Великий князь Иван Васильевич засобирался в путь раньше остальных.
Почти всё время после разговора с Лёвой я наблюдал за ним издали. Государь же был изрядно навеселе — хмельной мёд и заморские вина лились на пиру рекой. Его движения стали размашистыми, а голос громким. Но стоило ему подойти к своему белоснежному жеребцу, как произошла перемена. Будто всё это время он просто изображал опьянение…
Он ухватился за луку седла и взлетел на спину коня. Никакого покачивания, никакой неуверенности. В седле он сидел, как влитой…
— С Богом! — гаркнул он, и кавалькада с возками, в которых сидела его семья, тронулась в сторону Москвы.
Вернулись мы на подворье Шуйских уже в полной темноте.
Едва спешившись и бросив поводья подскочившему конюху, я, не заходя к себе, направился прямиком в покои Василия Фёдоровича.
В спальне боярина было тихо. Я подошёл к постели, на которой спокойно вздымалась грудь Василия Федоровича. Я осторожно коснулся его лба, проверил пульс, но всё было нормально.
— Слава Богу, — едва слышно выдохнул я.
Выйдя в коридор, я нос к носу столкнулся с Андреем Фёдоровичем. Он уже успел скинуть дорожный кафтан и теперь стоял, потирая уставшую поясницу.
— Ну что? — спросил он, кивнув на дверь брата. — Как он?
— Спит. Жара нет, рана спокойная.
Шуйский перекрестился на тёмный образ в углу коридора.
— Ну, слава тебе Господи. И тебе, Дмитрий, спасибо.
Он помолчал, внимательно глядя на меня, а потом вдруг спросил, понизив голос:
— А друг твой, Лев… Знаешь ли ты, что он надумал?
Я кивнул.
— Знаю. Отказался он.
Андрей Фёдорович, как мне показалось, не удивился и через некоторое время добавил.
— Может, так оно и лучше будет.
— Почему? — спросил я. — Разве плохо служить в личной дружине Великого князя?
— Возможности… — усмехнулся Шуйский, но улыбка вышла невесёлой. — Ты, Дмитрий, парень умный, но в московских делах не сведущ. — Он подошёл ближе и положил мне руку на плечо. — Потому что выскочек никто не любит, Дима. А твой Лёва — без роду, без племени. Кто его отец? Лучник. Кто дед? Крестьянин. А в дружине у Ивана Васильевича сплошь боярские дети да отпрыски княжеских родов. — Андрей Фёдорович посмотрел куда-то сквозь меня, в темноту коридора. — Человек он хороший, твой Лёва. Прямой и честный. А таких там… — он сделал характерный жест, будто переламывает прутик. — Съедят его. Подставят, оговорят, в спину ударят на первой же стычке. Так что правильный выбор сделал Лёва. Целее он будет в Курмыше, при тебе.
Я слушал его и понимал: прав боярин. Чертовски прав. Лёва с его простой, деревенской честностью в этом змеином клубке долго бы не протянул.
— Понял я тебя, Андрей Фёдорович, — кивнул я. — Спасибо за науку.
— Иди спать, — хлопнул он меня по плечу. — Завтра день тяжёлый будет.
Утром я вышел на задний двор, где меня ждал Лёва. Приседания, отжимания, работа с шестом. Пот быстро покатился с нас, вместе с тем смывая остатки сна.
Закончив и облившись ледяной водой из бочки, я почувствовал себя как заново родившимся.
— Надо к Василию Фёдоровичу зайти, — сказал я, вытираясь грубым полотенцем. — Да и пора и честь знать. Домой нам надо, Лёва. Засиделись мы тут.
— Это верно, — кивнул друг. — Я тоже хотел узнать, когда домой отправимся. Рад, что мыслим мы одинаково.
— По Авдотье своей соскучился? — спросил я.
— Да, — усмехнувшись