Мужики таскали корзины с мокрой, блестящей рудой и высыпали ее на дрова.
— Теперь уголь древесный! Мелкий, отсев, что в кузню не годится — все сюда сыпь! А потом опять дрова! потом снова руду!
Мы делали «пирог». Слоеный пирог для обжига. Мне нужно было не просто высушить эту дрянь. Мне нужно было ее прокалить. Удалить химически связанную влагу, которая сидит внутри камня. Выжечь остатки корней и торфа, которые дадут лишнюю золу. И главное — сделать куски пористыми.
В домне идет восстановление железа газами, благодаря оксиду углерода. Газ должен проникать внутрь куска руды. Если кусок плотный, реакция пойдет только по поверхности, и середина останется сырой породой. Если кусок пористый, как губка — газ пропитает его насквозь, и железо восстановится полностью. Обожженная руда становится хрупкой, трескается, открывая газу путь внутрь.
К вечеру мы сложили кучу высотой мне по грудь. Яма была забита чередующимися слоями топлива и руды.
— Поджигай! — скомандовал я.
Богдан поднес факел с четырех углов. Сухой хворост в основании занялся весело, с треском. Дым повалил густой, вместе с белесым паром.
Я стоял и смотрел, как огонь пожирает дрова.
— И долго ей так гореть? — спросил подошедший Григорий. Отец недавно пришёл понаблюдать за моей затеей. Не привык он к такому размаху. Раньше железо добывали в маленьких сыродутных печках-домницах, на одну-две плавки. А тут… завод, не иначе.
— Сутки, не меньше, — не отрывая взгляда от дыма, ответил я. — А то и двое, пока не остынет. Торопиться нельзя.
Ночью куча светилась изнутри зловещим багровым светом. Жар стоял такой, что подойти было невозможно. Я оставил караул смотреть, чтобы огонь не перекинулся на лес, и ушел спать.
Но спал плохо, всё мерещилось, что пошел дождь и залил мою работу.
Утром от кучи осталась лишь гора серого пепла, под которым угадывались бугры. Жар всё еще шел, но уже слабее. Мы ждали до вечера, пока можно будет разгрести золу.
— Давай, потихоньку, — сказал я Ратмиру.
Самодельными граблями сгребли серую пыль, под которой лежала руда. Но теперь она была другой. Не ржаво-бурой, а темно-красной, местами фиолетовой, с черными подпалинами.
Я взял один кусок, он был еще горячим, обжигал пальцы через рукавицу. Сжал. Камень хрустнул и рассыпался.
— Есть! — выдохнул я.
Цвет правильный. Структура правильная: пористая, сухая, звонкая.
— Теперь самое сложное, — я повернулся к мужикам, которые с надеждой смотрели на меня, думая, что каторга кончилась. — Дробить.
— Дробить? — простонал кто-то в задних рядах.
— Дробить! — кивнул я. — Каждый кусок должен быть не больше вот этого камушка, — поднял я с земли подходящих размеров образец, размером с грецкий орех. — НО! — чуть громче сказал я. — Не меньше этого, — поднял я второй камушек размером с кедровый орех. — Также, пыль нужно отсеивать, ибо она печь задушит, воздух не пройдет. Крупные куски — не успеют восстановиться, выйдут в шлак, железо потеряем.
Я взял молоток, положил остывший кусок на плоский камень и ударил. Он легко раскололся на несколько частей.
— Вот так, — показал я на обломки. — Садись в круг, бери молотки и вперед. Пыль через решето. Крупное — докалывать.
Работа эта была, мягко говоря, адовая. Монотонная скучная и, что хуже всего, пыльная. Красная пыль летела во все стороны, и всего через час все мои работники выглядели, как черти из пекла с красными рожами.
Вскоре ко мне подошёл Ратмир. Его я оставлял за старшего над промывкой руды в реке.
— Дмитрий, а много нам надо этих камней?
Я посмотрел на огромную печь, возвышающуюся над нами.
— Много, Ратмир. Очень много. Эту яму переработаем, новую будем закладывать. Печь не должна останавливаться. Если запустим, она должна работать неделями, месяцами. Жрать будет тысячами пудов.
Он тяжело вздохнул и пошёл обратно. Я тоже ещё немного посмотрел на мужиков, что крошили руду, и пошёл в сторону кузней.
Нужно было решать ещё один вопрос.
Топливо. Кровь войны и хлеб промышленности. Без хорошего древесного угля, другого топлива у меня пока что не было, моя домна останется просто грудой холодного кирпича.
— Доброслав! — я подозвал кузнеца.
Он подошел ко мне, уже предчувствуя, что я сейчас нагружу его.
— Слушаю, Дмитрий Григорьевич.
— Уголь, — произнёс я. — Тот, что мы жгли для горна, сгодится, но объемы нужны другие. Не корзины, а возы. Печь эта, — показал я себе за спину, — прожорлива. — После чего я кивнул в сторону моих холопов, Микиты и Гаврилы, которые без дела слонялись у амбара. — Бери этих оболтусов. Обучишь их подготавливать ямы, следить за тягой, чтоб не в золу пережгли, а в звонкий уголь. Они парни крепкие, но ума в них… ну, ты сам знаешь. — Доброслав кивнул. — Мне нужно много угля, Доброслав. Я б даже сказал очень много. И чтоб без пыли и крошки, только крупный кусок. Если пыль будет, она печь задушит.
— Сделаем, — безрадостно ответил кузнец, и сразу же пошёл в сторону означенных мной холопов. Я не слышал, как там прошёл разговор, но в какой-то момент Доброслав показал им свой огромный кулак, и те уже через секунду побежали в сторону свободных телег.
— «Так, с этим разобрались! — подумал я. — Теперь переходим к следующему… флюс».
— Глав! — крикнул я. Мой «тайный порученец», появился как-то слишком быстро, будто всё это время находился рядом. Но мне было сейчас не до его талантов.
— Помнишь карьер, где известняк для церкви брали?
— Как не помнить, Дмитрий Григорьевич, — ответил Глав.
— Бери телегу, мужиков покрепче и гони туда. Мне нужен камень. Не большие блоки, а бой. Щебень. И вези сюда.
— На кой нам щебень-то? — удивился он. — Дорожки мостить?
— Нет, — я посмотрел на громаду домны. — Камень этот мы в печь кидать будем.
Глав внимательно посмотрел на меня, стараясь понять не шучу ли я. Но поняв, что нет, вопросов лишних задавать не стал.
— Сделаю, — кивнул он, и вскоре ещё одна телега с тремя мужиками и Главом уезжает в сторону карьера.
Известняк, или карбонат кальция, — это флюс. Без него в моей печи, работающей на грязной болотной руде, делать нечего. Пустая порода в руде, это в основном кремнезем. У него температура плавления дикая, под тысячу семьсот градусов. Домна столько не даст. А если добавить известняк, он соединится с кремнием, образуя силикаты кальция. А вот эта дрянь плавится уже куда легче — градусах при тысяче двухстах. Это и будет наш жидкий шлак, который стечет вниз, не забив горн. Доломит был бы лучше, он дает шлак более текучий,