* * *
Последний день, отведенный на приготовления, пролетел не успел я и глазом моргнуть. И все эти три дня я не видел Алёну. Любава и прочие женщины блюли традиции строже, чем стража на воротах Кремля. Невеста должна томиться, жених должен волноваться — таков порядок.
Но вот настал тот самый день.
Утро началось ни с петухов, а с суматохи. Меня подняли ни свет ни заря, потащили в баню… уже ритуальную — «смывать холостую жизнь», а потом начался процесс облачения.
— Тяжеленный, зараза, — проворчал я, когда Ярослав и Глеб, как друзья жениха, пыхтя от усердия, надели на меня подарок Андрея Шуйского.
Парчовый кафтан, густо расшитый золотой нитью, сидел как влитой, но весил, казалось, не меньше доброй кольчуги. Воротник, жесткий от жемчуга, подпирал подбородок, заставляя держать голову высоко, хочет того шея или нет. Пояс, сапоги из мягчайшего сафьяна и шапка с собольей опушкой. Честно, я чувствовал себя не живым человеком, а дорогой куклой, которую выставили напоказ.
— Терпи, Дима, — усмехнулся Глеб, подавая мне саблю. — Чай, не на плаху ведем, а под венец.
Кортеж выстроился внушительный. Мы двинулись к новому храму. Пыль, ржание лошадей, радостные крики толпы… народу собралось видимо-невидимо. Тут были мои крестьяне, как с окрестных сел, привлеченные слухами о дармовом угощении, так ещё и гости из Нижнего.
Алёну я увидел уже у входа в церковь. Она была прекрасна, и выглядела словно модель популярных журналов из прошлой жизни.
На ней был сарафан из алого шёлка, который, как и мой кафтан, был украшен золотой нитью и жемчугами.
Мы поздоровались с ней, но при этом не касались друг друга. Как я понял, была примета, и до венчания жениху и невесте не след касаться друг друга голой рукой — дабы не спугнуть счастье.
Так мы и вошли под своды храма.
Здесь еще пахло сырой известью и свежим деревом, но этот запах уже перебивал густой, сладкий аромат ладана. Десятки свечей отражались в дорогих оправах икон, привезенных Филаретом. Сам епископ, в полном облачении, стоял у алтаря. Рядом был игумен Варлаам.
Началось.
Мощный голос владыки Филарета заполнил пространство храма, отлетая от каменных стен. Хор грянул «О Тебе радуется…», и звук этот, густой и низкий, пробирал до костей, будто проникал в самую душу.
Я искоса глянул на Алёну. Она стояла рядом, такая хрупкая в своём тяжёлом наряде.
Над челом её сиял кокошник, с самоцветными камнями, а прозрачное покрывало из кисеи струилось по плечам.
Над нашими головами торжественно возложили венцы — символы царской власти и святости брака. К слову, их держали Лёва и Ярослав.
Когда песнопение закончилось, настал черед благословения родителей. Андрей Фёдорович Бледный перекрестил нас широко, размашисто, трижды осеняя крестом:
— Благословляю вас, чада, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.
Княгиня Ольга, не сдержав рыдания, прижала дочь к груди, затем поцеловала её в обе щеки и тихо прошептала:
— Будь счастлива, свет мой…
Подошла очередь моего отца. Григорий, воевода Курмышский, шагнул вперёд, держа в руках старинную икону Богородицы, родовой образ, передаваемый из поколения в поколение. Мне даже показалось, что его руки, привыкшие к рукояти сабли, чуть дрожали. Он посмотрел на меня, потом на Алёну, и в глазах его я впервые увидел безмерную нежность.
— Благословляю, дети, — произнёс он, и голос его дрогнул. — Да сохранит вас Пречистая во всех путях ваших.
Я увидел, как в уголке его глаза блеснула предательская влага и тут же скатилась в густую бороду. Я не мог поверить своим глазам: Григорий, этот… не побоюсь сказать, суровый, а порой и жёсткий человек, плакал.
Затем началось само таинство. Священник, облачённый в златотканые ризы, трижды обвёл нас вокруг аналоя, на котором лежали Святое Евангелие и Крест.
Филарет возгласил.
— Венчается раб Божий Дмитрий рабе Божией Елене, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.
Он взял общую чашу с красным вином, благословил её и дал нам испить по очереди трижды, как заведено.
После этого священник соединил наши руки, накрыв их епитрахилью, и произнёс:
— Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. Храните друг друга, как зеницу ока, любите друг друга, как самих себя. Муж да любит жену свою, как Христос возлюбил Церковь. Жена да повинуется мужу, как Церковь повинуется Христу.
В этот миг, словно ставя печать на свершившемся, над Курмышем ударил колокол.
Я взглянул на Алёну. Она слегка улыбнулась и вложила свою руку в мою. Мы оба знали, что таинство ещё не завершилось. Владыка Филарет жестом показал Лёве и Ярославу, чтобы те сняли венцы, после чего мягко коснулся моего плеча и кивнул в сторону невесты.
— Да скрепят ваши сердца взаимная любовь и верность, — произнёс он. — Ныне пред лицом Господа и свидетелей, да будет целование ваше во имя Его, во славу брака, в свидетельство любви и верности.
Я повернулся к Алёне. Она подняла на меня взгляд, и я осторожно приподнял край её кисейного покрывала, открывая лицо. В храме воцарилась абсолютная тишина.
Медленно я склонился к ней и прикоснулся губами. Сразу говорю, что он был более, чем целомудренный. Но даже так лицо Алёны приобрело красный оттенок.
Мы отстранились, но не разомкнули рук. Владыка Филарет улыбнулся и произнёс:
— Вот ныне вы единое целое. Да хранит вас Господь на пути вашем.
В этот миг звон колокола вновь разнёсся над Курмышем. Я сжал пальцы Алёны чуть крепче, и она ответила мне тихим, уверенным пожатием. Всё было сказано без слов.
Теперь мы были мужем и женой.
* * *
Пир горой — это не просто красивый оборот речи. Это когда столы ломятся так, что ножки гнутся.
Мы переместились в гридницу, которую пришлось расширить, разобрав одну из стен и пристроив огромный навес, чтобы вместить всех гостей. Пахло жареным мясом, чесноком, дорогими винами и медами. Гусли звенели, скоморохи, выписанные мною из Нижнего, кувыркались в проходах.
Я сидел во главе стола рядом с Алёной. Она, бедняжка, так и не притронулась к еде, лишь пригубила вино из кубка.
Надо было спасать ситуацию.
— Видишь вон того парня? — я наклонился к ее уху, указывая на Лёву. — Он держал мой венец в храме… — И рассказал ей про случай на великокняжеской охоте, когда мы в лесу медведя встретили.
Алёна скосила глаза.
— Зверя одной стрелой уложил? — с удивлением спросила она.
— Он самый. Великий князь его к себе звал, а он отказался. Сказал, в Москве скучно, медведей мало,