— Исполню, батюшка Дмитрий Григорьевич, сию же минуту! — пролепетала она и умчалась.
Батюшкой меня ещё не разу не называли, и я немного обалдел от такого обращения. Было немного забавно такое слышать от женщины ненамного старше меня самого.
Ближе к обеду терем начал оживать. Двор наполнился звуками: снова зазвенели ножи на кухне, слуги потащили из погребов новые бочонки с медами и винами. Народ, который, казалось, только разошелся под утро, начал потихоньку стекаться обратно. Кто-то еще держался за голову, мучаясь похмельем, а кто-то уже был готов продолжать веселье с новыми силами.
Во дворе уже развели огромный костёр. На вертеле шипел и истекал жиром свежезаколотый бычок, распространяя умопомрачительный аромат жареного мяса.
Я стоял на крыльце, наблюдая за этой суетой, когда дверь отворилась, и вышли Андрей Фёдорович Бледный и Андрей Васильевич Шуйский. Оба выглядели на удивление бодрыми, словно и не пили.
— О, зятёк! — громогласно приветствовал меня Бледный. Лицо его сияло довольством, видимо, корзинку с «бургундским» и калиной он уже получил. — А мы тебя потеряли!
Шуйский сделал жест рукой и к нам тут же подскочил слуга, протягивая нам запотевшие глиняные кружки, полные холодного пива.
— Ну, за тебя, Дмитрий! — провозгласил Бледный, поднимая кружку. — За то, что не посрамил и честь нашу уважил!
Мы чокнулись.
— За нас всех, — поддержал я. — И за то, чтобы роднились мы не только на бумаге, но и по духу.
— Золотые слова! — понравился Шуйскому тост.
Тут дверь снова скрипнула, и на крыльцо вышла Алёна.
Я замер, разглядывая её. Она изменилась. Больше не было распущенных девичьих волос или одной косы, спадающей на спину. Теперь её голову украшал сложный убор: две тугие косы были заплетены и уложены короной вокруг головы, полностью скрытые под богатым повойником и красивым платком.
Заметив нас, она слегка улыбнулась уголками губ, но тут же приняла подобающий смиренный вид. Она спустилась по ступеням и, пройдя мимо меня, направилась прямо к Григорию, который только-только вошёл на двор
Алёна подошла к нему и, к моему удивлению, поклонилась низко, в пояс.
— Здравствуй, батюшка, — произнесла она звонко, чтобы все слышали. — Прими дочь в семью.
Служанка поднесла поднос. Алёна взяла с него резной ковш с медовухой и подала Григорию. Он принял ковш, глянул на меня, потом на Алёну.
— Принимаю, дочка, — глухо сказал он и отпил. — Будь счастлива в нашем доме.
В нашей семье больше не было взрослых мужчин: ни дедов, ни дядек. Вернее, где-то были дальние родственники, но связь с ними была потеряна. В общем, Григорий был за всех. И Алена, проявив уважение к моему отцу, сразу поставила себя правильно в глазах всей дворни и гостей.
Потом началось то, что я бы называл «женским театром». Бабы, хихикая и перемигиваясь, утащили Алёну на кухню. По традиции молодая жена должна была показать свои хозяйственные навыки.
Я заглянул в открытое окно. Разумеется, никто не заставлял княжну месить тесто по локоть в муке или щипать гусей. Холопки летали вокруг, как пчёлы, делая всю грязную работу. Но Алёна честно встала у огромной печи, взяла миску с готовым тестом и, стараясь не запачкать праздничный наряд, ловко вылила несколько порций на раскалённую сковороду.
Когда оладьи зашипели и подрумянились, она с гордостью перевернула их.
— Ай да хозяюшка! Ай да мастерица! — тут же заголосили бабы, словно она только что в одиночку накормила полк.
Алёна ловила эти похвалы с легкой усмешкой, ловя мой взгляд в окне. Мы прекрасно понимали, что это простая игра и отдавали дань традициям.
Вскоре мне сообщили, что бычок окончательно прожарился. Слуги начали срезать истекающие соком куски мяса, раскладывая их по огромным блюдам. столы, накрытые во дворе под навесами (погода всё ещё миловала нас), снова ломились от яств.
— Прошу к столу, гости дорогие! — провозгласил я, беря Алёну под руку, когда она вышла из кухни, держа в руках блюдо с теми самыми «собственноручно» испеченными оладьями.
Застолье начиналось по второму кругу. И судя по настрою гостей, этот день обещал быть ничуть не тише предыдущего.
Но через несколько часов мы пошли в баню. Это был еще один незыблемый обряд, без которого свадьба считалась бы неполной. Омовение. Смывание остатков прошлой, холостой жизни и подготовка к новой, семейной. Правда, вопреки расхожим байкам и моей, чего уж греха таить, тайной надежде, мылись мы с Аленой не вместе. Традиции здесь блюли строго: мужчины отдельно, женщины отдельно.
Первым заходом пошли мы. Я, тесть Андрей Фёдорович, Андрей Шуйский, мой отец Григорий, да Ярослав с Глебом. И скажу честно, парная в этот раз особым успехом не пользовалась.
— Уф, тяжело, — крякнул князь Бледный, едва плеснув на каменку.
Пар ударил в потолок, и обычно оживленные разговоры как-то сразу завяли. Сказывалось выпитое за столом. Хмель, тяжелая еда, шум — все это давило. Мы посидели немного, прогрели кости, смыли с себя пот и жир праздничного дня, да и вышли в предбанник. Никто не хотел геройствовать, соревнуясь, кто дольше высидит.
А вот женщины…
Когда мы, завернувшись в простыни и уже облачившись в свежие рубахи, уступили место женской половине, они там засели основательно.
Я сидел на крыльце, наслаждаясь прохладой вечера, пока гости приходили в себя после обильного застолья. Из бани доносился смех, плеск воды и негромкий гомон голосов.
Они просидели там до самого заката. Вышли распаренные, румяные, довольные. И вот тут от меня не укрылся один взгляд.
Княгиня Ольга, мама Алены, выходя из предбанника и поправляя платок, посмотрела на меня. И взгляд этот был… особенным. Теплым, немного лукавым и очень довольным. Она мне даже кивнула едва заметно, словно одобряя.
Вывод напрашивался сам собой. Там, в женском кругу, под вениками и паром, Алену подвергли форменному допросу. О первой ночи, о муже, о том, как все прошло. И судя по сияющему лицу тёщи, моя молодая жена выставила меня в самом наилучшем свете.
Я усмехнулся. Ведь иного исхода я и не допускал, но получить подтверждение было приятно.
Второй день тоже подошел к концу. Столы поредели, гости начали клевать носами, музыканты играли уже тише и медленнее. И нас, молодых, отпустили первыми.
Когда за нами закрылась дверь спальни, и тяжелый засов отрезал нас от внешнего мира, я выдохнул. Все-таки быть «виновником торжества» по-своему утомляет.
Алена стояла посреди комнаты, всё еще румяная после бани, пахнущая березовым листом и травами. Она посмотрела