Просто прижал её к себе, насколько возможно нежно — и гладил… Гладил по шелковистым копнам волос, по тонким плечикам и худой девичьей спине — стараясь каждым своим прикосновением сказать: я люблю тебя.
Я люблю тебя…
Кажется, в какой-то момент я сказал это вслух, думая, что жена уже задремала и не слышит моих слов — но когда признание сорвалось с моих губ, девушка подняла голову, очень внимательно, изучающе посмотрев мне в глаза… Следующий ее вопрос меня действительно обескуражил:
— Почему у меня такое чувство, что я знаю тебя всю свою жизнь?
Я лишь коротко усмехнулся:
— Про то не знаю… Но точно знаю, что именно ты мне предназначена… А я тебе.
Легкая, но уже без робости улыбка тронула губы моей жены… А потом она сама подалась вперёд — и уже мои губы обожгло прикосновение её сперва легкого, но затем все более настойчивого, требовательного поцелуя… А потом, отстранившись, девушка замерла на мгновение, словно в нерешительности — однако затем каким-то отчаянным движением начала расстегивать на груди форменную гимнастерку.
Все же таки в медсанбате не работают, а служат — да и белого платья по размеру мы сыскать просто не смогли, не успели…
— Подожди… Подожди, Настя… Просто знай — я никуда не спешу, и вообще… Не надо торопиться.
Однако девушка в ответ усмехнулась с такой родной и знакомой, счастливой хитринкой — и так жарко прошептала мне в самые губы, что у меня аж мурашки по спине поползли:
— Иди ко мне… Муж.
Последнее слово было произнесено с естественной женской игривостью — и я понял, что пришло время извечной любовной игры между мужчиной и женщиной. Время, когда все условности остались позади, когда все запреты уже не имеют значения… Я вновь прижимал к себе девушку, вновь жарко целовал её — теперь уже жадно, без остановки, то лаская краешек ее губ нежными касаниями, то кусая их от еле сдерживаемой страсти, одурманенный горячим, прерывистым дыханием любимой женщины… Затрещала совершено ненужная сейчас одежда, небрежно сорванная и отброшенная в сторону! Но все же я смог сдержаться, не причиняя девушке боль. Нет, в какой-то момент я остановился, прислушался к себе — и своей второй половинке, уже без всякого стыда раскинувшейся на брачном ложе… А когда вновь потянулся к ней, на сей раз отчётливо и громко произнёс — пьяный от переполняющего меня счастья:
— Я люблю тебя!
Признался я совершенно не ожидая, что Настя ответит мне какой-то взаимностью — все же она не могла знать меня по «прошлой» жизни… Но девушка счастливо засмеялась — и ответила совершенно естественно, без рисовки и наигранной фальши:
— А я, кажется, уже и сама люблю тебя, суженый мой…
Ох, как же сладко и нежно прозвучали её последние слова! Меня ведь словно током пробило от одной только ее интонации…
Несколько дней в Сучавах прошли в каком-то любовном дурмане, в забытье страсти на границе реальности и сна — впрочем, про остатки своей дивизии я не забывал, и на командование вверенным подразделением, что называется, не забил.
Шел ремонт наших танков, экранирование уцелевших «коробочек». А из множества полуразбитых германских машин, словно из конструктора, собирали исправные чешские панцеры — закрашивая на бортах тевтонские кресты… Послужат в качестве командирских машин.
Также прибыло небольшое пополнение из двух десятков БТ последних моделей, включая взвод артиллерийских танков — и неожиданно, опытный образец Т-34 для войсковых испытаний! Я ведь когда-то уже запрашивал его, заодно предлагая изменения в конструкцию… И хотя на граненой, сварной башне танка отсутствует командирская башенка — но ствол орудия заметно длиннее, чем Л-11. Кажется, конструкторы меня все же услышали — и поставили на танк удлиненную трехдюймовку Грабина Ф-34!
«Тридцатьчетверку» я с некоторым сожалением отдал Малютину — все же заслужил орденоносец, вместо «Знамени» получивший «Красную Звезду». Но танк с таким мощным орудием буквально требует наводчика-снайпера! В свою очередь сам я, получив от командования очередной нагоняй (хотя ругали для проформы — победителей не судят!), пересел на командирский «лимузин» БА-11, один из немногих уцелевших.
Трофейная «тройка» же, верно послужившая моему экипажу столько времени, ушла Кириллу Акименко — контуженному в последнем бою. Нечего моему заместителю драться на простой «бэтэшке» со слабенькой броней и ограниченным обзором… Его, кстати, повысили за «Снежную битву» до подполковника и вручили от командования — ведь явно мне в пику за «не послушание» — целую «Звезду Героя»… Точнее сказать, медаль «Золотую Звезда» — высшую награду СССР.
Меня же наоборот, демонстративно обошли поощрением — хотя ведь мой собственный удар в тыл немцам сыграл в бою свою роль…
Слышал я, что также наградили и летчика-аса, прикрывавшего мою колонну в тяжелом воздушном бою… Пётр Рябцев — а ведь мне знакомо это имя. Один из первых советских пилотов, совершивших в известной мне истории Великой Отечественной воздушный таран — в небе над Брестом, 22 июня 1941-го… Его потом сбили в конце июля, во время налёта на советский аэродром — просто не дали взлететь. Однако в новом варианте истории смелый лётчик воюет уже четвёртый месяц…
Ну а помимо получения наград, новых машин и пополнения парка боевой техники, помимо лечения обожженных и раненых танкистов в импровизированном госпитале, мы спешно пополняем израсходованный боезапас, распределяем пополнения по экипажам. По прежнему не дивизия конечно — вернее сказать, не танковый полк, являющийся ее ударной частью — но пару батальонов я в поле точно выставлю.
Что ещё?
Катуков, естественно, пробил не успевшую толком выстроиться оборону румын у Плоешти — и занял нефтяные месторождения. Британцам и прочим немцам ответить пока и нечем — действия авиации сильно ограничивают погодные условия. А флот в Средиземное, а затем и в Чёрное моря наглосаксы перебросить просто не успели… Зато наши моряки неожиданно для всех провели молниеносную десантную операцию в Констанце, захватив главный румынский порт! Умеют, однако, показать зубы морпехи адмирала Кузнецова!
Похоже, в этой реальности история «кондукэтора» Антонеску будет явно короче… Теперь, однако, ход за нашим противником — вернее сказать, за нашими врагами.
…Я попытался было вновь уснуть, зарывшись носом в волосы жены — но аккуратный стук в дверь заставил взбодриться; сердце кольнуло нехорошее предчувствие. И точно, за дверью раздался негромкий голос посыльного:
— Товарищ комбриг, вас начальник штаба вызывает! Говорит, что срочно!
— Да понял я уже, понял…
В «нумере» Дубянского, уже вполне пришедшего в себя, развернут наш импровизированный штаб — карты на столе и стенах, проводной телефон; здесь же квартирует пара штабных командиров.