— Драконы тоже любят блестящее, — усмехнулся я. — Предложил ему выгодный размен. Не беспокойтесь, сделка чистая.
Старик рванул ко мне, перехватил мою ладонь обеими руками и принялся трясти.
— Я ваш должник навеки! Просите что хотите!
— Считайте, мы в расчете. — Я мягко высвободил руку. — Ваша фибула когда-то не дала мне умереть с голоду. Теперь я вернул долг. Простое уравнение. Равновесие.
— Благородство… истинное благородство! — бормотал он, сияя. — Сейчас таких людей уже не делают.
От этой сцены, достойной плохой оперетты, становилось неловко. Я чувствовал себя мошенником, которого по ошибке награждают орденом. Старику не обязательно знать, что возвращение реликвии — банальное стечение обстоятельств, которым я воспользовался.
— Идите, сударь. И берегите ее. Держите подальше от вашего родственника, он падок на чужое.
— Уж я-то сберегу! В тайник! Ни одна душа не увидит!
Он ушел, прижимая сверток к сердцу, счастливый, как ребенок в Рождество. Глядя на закрывшуюся дверь, я ощутил странное удовлетворение. Долг списан.
Я вернулся к столу, намереваясь добить механику печати. Настроение ползло вверх — казалось, черная полоса пройдена, и теперь механизм судьбы заработает как по маслу.
Едва на лестнице стихли шаркающие шаги счастливого старика, дверь распахнулась снова. Резко и без стука.
На пороге вырос граф Толстой.
Обычно Федор Иванович влетал в мой кабинет ураганом — шумный, готовый к попойке или дуэли. Сейчас передо мной стоял другой человек. Никакого штатского разгильдяйства — мундир, застегнутый на все пуговицы, рука на эфесе шпаги. Лицо мрачное, взгляд тяжелый, исподлобья.
Вместо того чтобы по-хозяйски плюхнуться в кресло, он встал у косяка, словно часовой в карауле.
Внутри сработал сигнал тревоги. Чувство опасности, которое я старательно глушил все утро, вернулось с новой силой.
— Федор Иванович? — Я медленно поднялся. — Что случилось?
Толстой качнул головой. В его глазах читалась уверенность: ничего хорошего ждать не приходится.
— Тебя требует к себе Государь.
Я опешил.
— Лично. Сегодня же. В Зимний. Фельдъегерь доставил пакет с особой пометкой. И, судя по тону приказа, беседа предстоит не светская.
Он сделал паузу, взвешивая каждое слово.
— Экипаж подан. Собирайся. И… будь осторожен, мастер.
Чертеж так и остался незавершенным.
Глава 7
— Готов. — Пальцы сомкнулись на рукояти трости. — Едем.
Толстой посторонился, освобождая проход. Мы покинули кабинет в молчании, оставив позади дом, живущий своей жизнью: снизу доносились голоса мастеров, смешиваясь с запахом пирогов. Этот уютный, понятный мир вдруг отдалился, став хрупким и призрачным перед лицом надвигающейся неизвестности.
Посадка в карету прошла без лишних слов. Если Император вызывает мастера не в мастерскую, а в кабинет, используя для доставки фельдъегерскую почту, дело пахнет керосином. Или порохом.
Александр Павлович желал меня видеть. Аудиенция могла обернуться как угодно.
Под аккомпанемент дробного стука колес по брусчатке Невского, напоминающего обратный отсчет, внутри экипажа воцарилась тишина. Граф Толстой изучал пейзаж за окном с мрачной сосредоточенностью. О внутреннем напряжении свидетельствовали пальцы, нервно перебирающие эфес шпаги.
Городской пейзаж проплывал мимо, не задевая сознания, занятого перебором сценариев. Каждый следующий вариант выглядел паршивее предыдущего.
Зачем Императору понадобилась моя персона?
Версия номер один — гильоширная машина, мой золотой билет в высшую лигу. Появление фальшивок, созданных каким-нибудь умельцем в подвале на Лиговке, мгновенно переквалифицирует меня из неудачливого ювелира в государственного преступника. Обвинение в подрыве казны гарантирует уютный каземат в Петропавловке, причем наличие окна там считается непозволительной роскошью.
Второй пункт — финансы. Варвара упоминала о ста тысячах, и в разоренной войной стране, на фоне обесценивающихся ассигнаций, капитал безродного мастера выглядит подозрительно. Доброжелатели вполне могли донести, что под вывеской ювелирного дома функционирует тайный монетный двор. Удар со стороны Казенной палаты будет быстрым, а разбирательства — долгими. Впрочем, надежда на аккуратность Варвары в делах еще теплилась.
Третий вариант — Коленкур. Француз вряд ли забыл унижение с вином. Слух о связях с Англией или шпионаже в нынешней политической обстановке, когда союз с Наполеоном трещит по швам, станет жутким ударом.
Или Юсупов? Дружба со старым вельможей, живым символом екатерининского века, могла вызвать раздражение молодого двора, где любые напоминания о бабушке и ее фаворитах считаются дурным тоном.
Логика буксовала, отказываясь выдавать однозначный ответ. Каждая идея в целом имела место на существование, но выглядела бредом воспаленного воображения.
Молчание графа пугало. Федор Иванович, человек Сперанского, обычно держит руку на пульсе придворных сплетен. Его неосведомленность означала одно: дело идет в обход министерств и официальных каналов. Личная инициатива монарха. Либо работа Особенной канцелярии.
— Федор Иванович, — тишину пришлось нарушить. — Хоть намек дайте.
Он повернул голову. Тревога, обычно скрытая за маской бравады, теперь читалась открыто.
— Пусто, Григорий. Никто ничего не слышал. Этот вызов грянул как гром среди ясного неба.
— Плохой признак?
— Нестандартный. Государь редко действует напрямую. Речь пойдет о вещах, которые нельзя доверить бумаге. Или кому-либо, кроме тебя.
Карета нырнула в арку Главного штаба, выкатываясь на простор Дворцовой площади. Зимний дворец нависал гранитной громадой. Прошлый визит сюда сопровождался звоном колоколов и праздничной толчеей. Теперь площадь встречала пустотой.
Ветер с Невы рванул полы графской шинели.
Проход через посты охраны занял пугающе мало времени. Нас ждали. Офицеры, козыряя Толстому, скользили по мне странными взглядами. В их глазах я превратился в объект, подлежащий доставке в целости и сохранности.
Миновав залы, мы поднялись на второй этаж. Ковры гасили звук шагов, создавая неестественную тишину. Лакеи в ливреях слились с интерьером. Память автоматически фиксировала детали — узор паркета, блеск бронзы, словно пытаясь сохранить их напоследок.
Путь прервался у высоких дверей красного дерева. Личный кабинет Его Императорского Величества.
Дежурный адъютант — пожилой служака с седыми бакенбардами и усталым взглядом — кивнул Толстому. Жест, продиктованный уставом, был лишен и тени приветливости.
— Граф. Дальше мастер следует один.
Толстой набычился.
— Я сопровождаю…
— Прямой приказ Государя, — веско перебил адъютант. — Аудиенция наедине. Присутствие третьих лиц исключено, даже ваше, Федор Иванович.
Граф повернулся ко мне.
— Жду здесь, Григорий.
Голос звучал обещанием — бесполезным перед лицом монаршей воли, однако искренним. В случае ареста он бессилен, но знание, что за этой дверью осталась хоть одна живая душа, которой я небезразличен, придавало сил.
Поправив сюртук и проверив манжеты — жест чисто механический — я кивнул.
Адъютант распахнул створку. Я перешагнул