Бездна.
Нижний свет свечей просто не добивал до верха, тонул в кубометрах пространства. Купол, призванный символизировать Небеса, превращался в черную дыру, давящую на прихожан.
— Видите? — прошелестел голос Амвросия. — Там — тьма. Мы молимся в пещере, а не в доме Божьем.
Я кивнул. Диагноз ясен, но лечение ускользало.
Я перебирал варианты. Свечи? Нельзя. Масло? Лампы Арганда дают отличный поток, но обслуживание на такой высоте превратится в логистический ад. Каждый день гонять верхолазов — опасно, опускать люстры — шумно. Газ? Рано, да и рвануть может так, что от Лавры останется только воронка. Прости, Господи.
Зеркала? Рефлекторы в карнизе? Красиво, но хватит ли мощности отраженного луча? Серебро темнеет, медь окисляется. Кто будет полировать километры поверхности? Пневматика? Сложно. Одной поломки хватит для полного блэкаута.
Груз ответственности ощутимо лег на плечи. Это не ювелирная шкатулка и не механическая блоха. Это огромный, сложный организм. Ошибка здесь будет стоить репутации. И, если верить митрополиту, то и души.
— Владыка, — я повернулся к Амвросию. — Я вижу проблему, даже предполагаю пути решения. Но…
Я сделал паузу, подбирая формулировку.
— Задача не решается кавалерийским наскоком. Мне нужно время. Просчитать проверить, замерить. Чуда «прямо сейчас» не обещаю.
Митрополит встретил мой взгляд спокойно. Радовало, что на лице не читалось разочарование, там скорее уважение к профессиональной осторожности.
— Спешка нужна при ловле блох, мастер. А здесь мы ловим свет. Думайте. Считайте. Ризница в вашем распоряжении.
Толстой, с интересом инженера-артиллериста изучавший своды, подошел к нам, размашисто перекрестившись на образ Спасителя.
— Григорий, глянь на цепи, — шепнул он. — В палец толщиной. Если такая махина рухнет…
— Не рухнет, — отрезал я. — Но мы их демонтируем. Если я возьмусь.
— Если? — граф поднял бровь.
— Если придумаю, как сделать это, не превратив храм в заводской цех.
Отвесив поклон алтарю, мы двинулись к выходу. Спиной я чувствовал тяжелый взгляд темного купола. Он бросал вызов: «Попробуй. Попробуй победить вековую тьму».
На паперти пришлось зажмуриться от яркого солнца. В голове царил творческий хаос: схемы, чертежи, сомнения — все смешалось в кучу.
В покоях митрополита атмосфера неуловимо изменилась. Светский раут закончился. Амвросий выглядел уставшим и удовлетворенным. Он опустился в кресло. Зерно посеяно, оставалось ждать всходов.
— Благодарю вас, мастер. — Он кивнул своим мыслям. — Вижу, суть проблемы вы уловили. Это послушание особого рода.
По знаку владыки иеромонах бесшумной тенью скользнул к книжному шкафу, извлек увесистый том в потертой коже с медными застежками и с поклоном вручил его патрону.
— Примите это, Григорий. В знак доверия и как пищу для ума.
Приняв фолиант, я прикинул его немалый вес. Пахло кожей. Золотое тиснение на корешке заставило сердце забиться быстрее: «Ars Magna Lucis et Umbrae» — «Великое искусство света и тени». Афанасий Кирхер. Фундаментальный труд семнадцатого века. Я осторожно откинул обложку. Пожелтевшие страницы пестрели гравюрами: чертежи камер-обскур, схемы рефракции, конструкции зеркал.
Едва сдержал присвист. Настоящее сокровище, библиографический единорог, за которого любой историк науки в моем времени продал бы душу.
— Знания — тоже дар Божий, — заметил митрополит, перехватив мой горящий взгляд. — Церковь хранит их не для того, чтобы прятать под спудом, а чтобы в нужный час они послужили людям. Изучите. Возможно, старые иезуиты знали то, что мы успели забыть.
Аванс был щедрым. Владыка платил мудростью веков.
Затем Амвросий переключил внимание на Толстого. Из шкатулки на столе появился небольшой образ в серебре.
— А вам, Федор Иванович… Примите святого Георгия Победоносца. Покровителя воинства.
Граф принял дар, бережно приложившись к окладу.
— Пусть хранит вас. И напоминает: истинная победа — это победа над собой. Над собственным гневом. Меч ваш должен служить защите, а не мести.
Толстой поклонился, прижав икону к груди, лицо его было серьезным.
— Благодарю, Владыка. Постараюсь соответствовать.
— Ступайте с миром. И да поможет вам Бог.
Секретарь проводил нас до ворот, где, щурясь на солнце, клевал носом на козлах Иван. При виде нас, он мгновенно подобрался. Хлопнула дверца, отсекая монастырскую тишину, и я скомандовал: «Трогай!».
На границе сознания мелькала мысль о том, что было немного странно то, как митрополит из ряда недоброжелателей, в которых я зря, наверное, его записал, переметнулся в ряд противоположный. Странно все это. Искать подвох? Слишком мало информации. Но этот заказ поражал воображение.
Колеса загрохотали по брусчатке, возвращая нас из мира горнего в суетный мир дольний.
Толстой молчал, уставившись в окно и вертя в руках подарок. Если в храме величие момента давило на него, то теперь, на воле, натура требовала выхода.
Граф резко развернулся всем корпусом.
— Григорий, ты хоть понимаешь, в какой хм… вписался?
— Вы о рисках, Федор Иванович?
— О них, родимых. — Он мотнул головой в сторону удаляющейся Лавры. — Это тебе не шкатулка для императрицы и не побрякушка для княгини. Это собор. Громадина. Высоту купола оценил? Саженей тридцать, не меньше. Как ты туда полезешь? Как свет доставишь?
Брови графа сошлись на переносице.
— И черт бы с ней, с высотой. Дело в людях. Ты ж пообещаешь убрать копоть, изменить освещение. Но представляешь, что запоют попы? Что скажет народ? Ты вопрешься в алтарь со своими новинками. Я тебя знаю, ты не удержишься. Для тебя это наука. Для них — бесовщина. «Антихристова механика».
Он сверлил меня взглядом.
— По тонкому льду ходишь, мастер. Пойдет что-то не так… Упадет железка, не дай Бог, или искра проскочит… Тебя толпа разорвет. Фанатики страшнее… эх…
Возразить было нечего. Риск колоссальный. Я вторгался на территорию, где законы Ньютона пасовали перед догматами веры.
— Объем работ представляешь? — не унимался граф. — А митрополит ждет чуда. И если чуда не случится — крайним будешь ты.
Он откинулся на спинку сиденья, выдохнув:
— Неужели возьмешься, Григорий? Всерьез? Разве возможно провернуть такое, не сломав чего-то главного?
За окном проплывали дома, церкви, мосты — Петербург жил своей рутиной. Готового ответа у меня не было, но профессиональный азарт ювелира боролся с чувством самосохранения.
Глава 13
Мягкое покачивание кареты убаюкивало. Перед глазами все еще стояла громада собора, пропитанная запахом ладана. Фасады Невского проспекта плыли за окном, но внутренний взор рисовал лишь