Я не отвечал Толстому. И он, покачав головой, уставился в окно.
Затея граничила с безумием. Вознести свет на тридцать саженей, извести вековую копоть, соблюсти строгий канон. Благоразумный мастер, сославшись на занятость или немощь, перекрестился бы и отступил, однако во мне взыграл ювелир. Кровь будоражил азарт — вызов брошен. Высота, тьма, косность мышления воспринимались как вводные данные в сложном уравнении. А любые ограничения существуют единственно для того, чтобы находить изящные способы их обойти.
Сидевший напротив граф Толстой, скрестив руки на груди, перестал пялится в окно и стал хмуро изучал носки своих сапог. Встреча в Лавре произвела на него впечатление, впрочем, отличное от моих ожиданий. Там, где я разворачивал чертежи, ему мерещились костры инквизиции.
— Федор Иванович, — окликнул я спутника. — Есть еще одно дело. На Петергофской дороге. Гранильная фабрика. Планирую навестить управляющего, господина Боттома. Составите компанию?
Толстой вскинул голову:
— Боттом? Тот англичанин, что ворочает булыжниками? — на его лице отразилась гримаса скуки. — Нет, Григорий, уволь. Полдня в молитвах и высоких материях истощили мое терпение. Душа требует дела. Земного и понятного.
Выпрямившись, он вновь обрел привычный вид.
— Пока ты камешки перебираешь да со свечками возишься, нас могут обокрасть. Охрана, Григорий. Гарнизон. Я обещал тебе крепость — получишь цитадель.
Костяшки его пальцев стукнули по стенке кареты.
— Иван, тормози у Синего моста!
— Куда вы, Федор Иванович? — поинтересовался я.
— В казармы, — бросил он, нахлобучивая шляпу. — Или к «Якорю», выцеплять отставных гренадеров. Мне требуются люди. Мужиков с вилами оставим для потешных боев, мне необходимы солдаты. Псы войны, нюхавшие порох и знающие цену крови.
Дверца распахнулась, впуская в салон шум улицы.
— Наберу тебе целый полк, — усмехнулся граф. — Чтоб ни одна мышь не проскочила. Будешь спать спокойно, как у Христа за пазухой. Твоя Варвара, при всем моем почтении, в караульной службе смыслит примерно столько же, сколько я в вышивании.
— Казны на полк не хватит, — улыбнулся я. — Договор был на два десятка. И исключите пьяниц.
— Двадцать… — отмахнулся он. — Жадность до добра не доведет, мастер. Жизнь стоит дороже золота. Ладно, начнем с двадцати, дальше видно будет.
Несмотря на комплекцию, он легко выпрыгнул на брусчатку. Одернул одежду.
— Бывай.
— Удачи, «комендант».
Толстой размашисто зашагал по набережной Мойки; прохожие, чувствуя исходящую от него мощь, почтительно уступали дорогу. Глядя ему вслед, я поймал себя на мысли: с таким титаном действительно спокойнее. Он прикроет тылы, позволив мне и дальше смотреть на звезды.
Иван повернулся ко мне с вопросом на лице.
— На гранильную, Ваня. К Боттому.
Путь предстоял неблизкий. Гранильная фабрика располагалась за городской чертой, что дарило мне ценный ресурс — время на размышления.
Откинувшись на спинку сиденья, я наблюдал, как карета пересекает заставу. Каменные тиски города разжались. Справа, за частоколом стволов, угадывалась гладь Финского залива. Слева потянулись дачи вельмож — Шереметевых, Нарышкиных, Строгановых. Роскошные парки, мраморные изваяния, ажурные беседки — здесь обитала власть, спаянная с большими деньгами.
Мои мысли, однако, занимал совсем другой персонаж.
Александр Иосифович Боттом. Человек-энциклопедия в мире минералов. Управляющий фабрикой, поставщик Двора и хитрый лис, способный разглядеть сокровище в куче щебня.
Интересно, он прислал письмо. «Камень-загадка». Что за этим кроется? Купеческая хитрость, чтобы набить цену? Вряд ли. Боттом слишком прагматичен для дешевых трюков. Пометка «не для всех» в его случае гарантирует наличие редчайшего экземпляра.
Я начал перебирать варианты. Уникальный турмалин? Александрит? Или может что-то совсем не связанное с камнями? Последнее маловероятно.
Под колесами шуршала укатанная дорога. Заходящее солнце заливало небо багровым, превращая мелькающие за окном деревья в темные силуэты. Пальцы сами собой сжались на голове саламандры, венчающей мою трость. Где-то под ребрами ворочалось забытое чувство предвкушения: поездка за камнем служила лишь предлогом, впереди маячила тайна.
В девятнадцатом веке, где история уже написана в учебниках, для меня остается слишком мало загадок. Геология же — книга без последней страницы. И порой в ней попадаются главы, начертанные невидимыми чернилами.
Фабрика была шумной — так звучит стихия, укрощенная мастерами. В отличие от беспорядочной городской суеты, здесь царил жесткий производственный ритм: вода, обрушиваясь на лопасти огромных колес, вращала валы, заставляя землю под ногами жалобно подрагивать. Визг пил и скрежет шлифовальных кругов не оставляли сомнений: место это не для изящных дамских колечек, здесь тешут камень для императорских дворцов.
Оставив Ваню успокаивать всхрапнувших лошадей, я направился к конторе управляющего.
За толстыми стенами грохот сменился уютным ворчанием. Кабинет Александра Иосифовича Боттома походил на пещеру Али-Бабы, которую практичный хозяин решил приспособить под научные нужды. Вдоль стен высились массивные дубовые шкафы; за их мутноватыми стеклами мерцали сокровища недр — друзы горного хрусталя размером с человеческую голову, спилы агата с причудливыми пейзажами и малахитовые глыбы, напоминающие застывшую зеленую пену. Карты Урала и Алтая, развешанные в простенках, пестрели пометками.
Навстречу из-за стола, заваленного образцами породы, поднялся хозяин. Сухопарый, подтянутый, с аккуратно подстриженными на английский манер седыми бакенбардами, Александр Иосифович являл собой образец служебного рвения. Англичанин по крови, он давно стал русским по духу и хватке.
— Мастер Саламандра! — в радушном приветствии отчетливо прозвучал интерес. — Рад, что вы нашли время навестить.
Указав жестом на глубокое кожаное кресло, он добавил:
— Присаживайтесь. С залива дует, погода… Прикажу подать чаю?
— Благодарю, Александр Иосифович.
Беседа потекла по установленному этикетом руслу. Переходить к делу с порога — дурной тон, поэтому мы обсудили цены на малахит, взлетевшие из-за войны и перебоев с обозами. Боттом посетовал на дефицит настоящих мастеров, чувствующих душу камня, а не просто пилящих его по линейке, и пожаловался на капризы Двора.
— Императрица желает чашу из цельного куска яшмы, — ворчал он, выпуская клубы ароматного дыма. — Где же взять такой монолит без единой трещины? Природа, увы, по высочайшим указам не работает.
Кивая в такт его словам, я отмечал, как внимательно он меня изучает. Боттом будто прощупывал глубину моего кошелька. Слухи о моих успехах — аукцион у Волконской, дар Церкви — явно дошли и до Петергофской дороги. Во мне он видел клиента, способного щедро платить за редкости.
— Вы, Григорий Пантелеевич, человек новый, хваткий, — заметил он. — Ваш стиль отличается смелостью. Там, где мои мастера-консерваторы держатся за классику, вы не боитесь экспериментировать.
— Время требует новых форм, — уклончиво ответил я.
— Возможно. И