Девятое апреля. Весна в этом году явно саботировала свои обязанности, приходя с опозданием. Под подошвами хлюпала черная жижа, однако народ игнорировал распутицу. Город жил, дышал.
Акустический удар колокольного звона накрывал волнами, заставляя вибрировать даже булыжники мостовой. В Пасхальную неделю доступ на звонницы открывали всем желающим, и население пользовалось этой опцией с маниакальным усердием. Мальчишки, купцы, мастеровые — все рвались к веревкам, превращая воздух в хаотичную какофонию.
Продираться сквозь человеческую массу приходилось, работая локтями. Ранги и звания здесь растворялись в общем котле. Вон какой-то гвардейский офицер, спасая белоснежные лосины, ужом вился вокруг тетки с корзиной пирогов.
Площади обросли балаганами. С аляповатых вывесок скалились русалки, силачи рвали цепи, а Петрушка под гогот толпы охаживал палкой городового. Качели взмывали в серое небо, унося визжащих девиц с раздувающимися колоколами юбок; карусели вращались до потери ориентации в пространстве.
Опираясь на трость, я сканировал это буйство жизни. В моем веке праздники давно оцифровали, загнали в рамки корпоративов и стерильных телетрансляций. Здесь радость оставалась аналоговой. Она пахла сбитнем и мокрым сукном.
Из рук в руки кочевали яйца. Простые, вываренные в луковой шелухе до темно-бордового колера, или деревянные писанки с наивными узорами. Мальчишка-подмастерье с гордостью протянул крашенку девочке в капоре; та залилась краской, принимая дар. Универсальный язык, не требующий перевода.
— Сбитень! Горячий сбитень! С медом, с перцем, от всех хворей! — бас лоточника прорезал шум толпы. Мужик пер напролом с огромным медным баком за спиной, укутанным в стеганое одеяло.
Аромат пряностей — гвоздики, имбиря, лавра — перебивал уличную вонь. Рот мгновенно наполнился слюной. После рафинированной атмосферы Зимнего, где даже еда казалась искусственной инсталляцией, этот простой, земной запах пробудил зверский аппетит.
— Эй, любезный! — трость указала на торговца. — Организуй-ка нам по кружке.
Мужик ловко подставил глиняную емкость под кран, и в нее, исходя паром, полилась густая янтарная жидкость.
— Пейте на здоровье, барин! Грейте душу!
Первая порция досталась Ивану. Невозмутимый телохранитель принял кружку двумя руками, словно Святой Грааль. Осторожный глоток — и на лице проступило выражение абсолютного блаженства.
Сбитень оказался термоядерным: обжигающим, сладким и острым одновременно. Он пролился в желудок огненной лавой, запуская внутренний обогрев. Стоя посреди грязной улицы в сюртуке за сотню рублей, с кружкой грошового пойла в руке, я ощущал себя счастливее, чем час назад в тронном зале.
Здесь, среди простых людей, под ногами снова появилась твердая почва. Интриги Аракчеева, многоходовочки Коленкура, капризы императриц — все отдалилось. Настоящая жизнь бурлила здесь. В детском смехе, в румянце купчих, в бесконечном перезвоне.
Странное дело: этот мир, при всей его антисанитарии и жестокости, вызывал симпатию. Здесь работали другие протоколы. Любая эмоция выкручивалась на максимум: радость — до упаду, драка — до первой крови, вера — до исступления. Никакой пластиковой фальши, синтетики и постмодернистской иронии, от которых сводило скулы в моем родном столетии. Эта страна функционировала на живом приводе. Несмотря на сословные рогатки, мешающие развернуться, я, кажется, нашел себя в этом мире.
Иван, осушив кружку, вытер рот рукавом и вопросительно глянул на меня.
— Двигаем дальше, Вань, — тара вернулась к лоточнику. — Курс на каналы. Там тише.
Свернув в переулок, мы отсекли шум площади. Здесь царили полумрак и сырость. Трость размеренно цокала по мокрой брусчатке, и мысли, разогнанные сбитнем и адреналином, вернулись на привычную орбиту. Работа.
Прогулка выполнила свою функцию — заземлила. Напомнила базовые настройки. Придворный шаркун или политик — роли чужие, наносные. Моя суть — мастер. Человек, меняющий реальность собственными руками. И теперь у меня карт-бланш.
Впереди маячил новый этап. Лаборатория, полигон, экспериментальная площадка. Место для реализации идей, зудящих в мозгу.
Праздничное многоголосье отступило, растворившись в тихом плеске воды. Тени старых особняков вдоль канала дарили желанную прохладу, остужая голову, подогретую сбитнем и эйфорией. Мысли, до этого скакавшие хаотичными зайцами, начали перегруппировываться в строгие боевые порядки.
Трость отбивала размеренный ритм по гранитным плитам, а пустые ангары и подземные галереи, осмотренные утром, в голове стремительно обрастали оборудованием.
Двойное назначение. Вот ключ к успеху. Поместье должно стать полигоном. Причем полигоном в двух измерениях.
Первое — ювелирное. Фундамент, дающий статус, прикрытие и финансы. Однако штамповать просто красивые побрякушки — скучно. Амбиции требовали невозможного.
Я вспомнил продажу «Лиры» княгине Юсуповой. Страсть аристократии к минералам в этом веке граничила с безумием. Люди молились на редкость и природную уникальность. Что ж, я дам им то, на что у природы не хватило времени. Синтез.
Вырастить камень. Не искать в грязной жиле, не торговаться с перекупщиками, а создать. Сварить, подобно алхимику, но опираясь на науку, а не на магию.
Я даже мысленно нарисовал чертеж: толстостенный стальной котел, он же автоклав. Монстр, способный удержать чудовищное давление пара. Внутри — насыщенный бульон из растворенного кремнезема и «затравка» — крошечный осколок чистого кварца. Физика сделает остальное: под гнетом температуры и атмосфер вещество начнет оседать на основу. Слой за слоем, атом за атомом. Идеальная геометрия, рожденная в стальной утробе.
Изумруд, который выйдет из этого котла, будет чище и ярче уральского. Щепотка солей хрома задаст любой оттенок. Кварц несуществующих в природе цветов — небесно-голубой, огненно-оранжевый. Это революция. Зависимость от капризов горняков исчезнет, а сырье для оптических экспериментов можно будет клепать прямо в подвале.
А гальванопластика? Осаждение металла электричеством. Борис Якоби додумается до этого лишь через тридцать лет, но физические законы не имеют срока давности. Потребуется мощная батарея — вольтов столб из медных и цинковых кружков, переложенных сукном с кислотой, — и ванна с раствором медного купороса.
Технология граничит с чудом. Берем живой лист папоротника, тончайшее кружево или засушенного жука-оленя. Покрываем графитовой пылью для проводимости и топим в ванне. Электричество заставит медь облечь форму, повторяя каждый изгиб, каждую прожилку, мельчайшую ворсинку. Сутки — и на выходе точнейшая металлическая копия. Останется посеребрить, позолотить, нанести эмаль — и готов шедевр. Брошь, которую невозможно выковать молотком. Скульптура, выращенная током. Увековеченная в металле хрупкая, мимолетная красоту природы. Рынок взорвется. Конкуренты сломают головы, пытаясь понять секрет детализации, а дамы выстроятся в очередь за возможностью носить на корсаже живой цветок из золота.
Губы сами растянулись в улыбке. Ювелирный полигон обещал стать Клондайком.
Однако существовала и вторая сторона медали. Темная.
Военный полигон.
Слова Ермолова в салоне Элен я не забыл. Оружие создано для уничтожения врагов. Генерал прав. Столкновение с Наполеоном неизбежно,