Остановить вторжение в одиночку нереально. Я всего лишь ювелир, а не Господь Бог. Зато я могу вложить в руки армии инструмент, меняющий правила игры.
Снайперская винтовка.
На дворе 1809 год. Пехота лупит залпами из гладкоствольных «труб», уповая на плотность огня, ибо точность — удел единиц. Попадание в ростовую мишень с двухсот шагов — уже лотерейный выигрыш. Даже элитные егеря с их нарезными штуцерами связаны по рукам и ногам скорострельностью: пулю приходится вбивать в ствол молотком, прогоняя через нарезы. Минута на перезарядку. В условиях боя — вечность.
Задача проста и сложна одновременно: винтовка, бьющая в яблочко на полкилометра и перезаряжаемая за секунды.
Нарезной ствол — проблема решаемая, заказанный станок справится. Камень преткновения — боеприпас. Унитарный патрон.
Мозг начал перебирать химические формулы. Гремучая ртуть. Фульминат. Ядреная, нестабильная дрянь, детонирующая от удара. Если упаковать ее в медный колпачок-капсюль и впрессовать в донце гильзы… Саму гильзу можно сделать бумажной, пропитанной селитрой для сгорания, или латунной, если удастся наладить вытяжку на прессе.
Затвор. Простой, поворотный, продольно-скользящий. Запирает казенную часть намертво. Кулибин выточит такой с закрытыми глазами.
И, вишенка на торте, — оптика. Тот самый прицел, опрометчиво обещанный Ермолову. Шлифовать линзы я научился. Осталось спроектировать кронштейн, не сбивающийся от отдачи, и систему пристрелки.
Подземная галерея подходила идеально. Триста метров тишины и темноты. Отстреливай стволы, проверяй кучность, подбирай навеску пороха — снаружи ни звука, ни вспышки. Работа над оружием будущего прямо под носом у полиции, под надежной крышей чудака-ювелира. Для публики я варю цветные стекла и золочу жуков, а на деле — кую жало для Российской Империи.
А может пойти более интересным путем? Пневматическая винтовка. Над этим стоит подумать.
Размышления оборвались мгновенно, словно кто-то перерезал провод. Узкий горбатый мостик через Екатерининский канал внезапно превратился в зону боевых действий. Крики ужаса, визг, глухой стук копыт по дереву.
Сквозь праздничную толпу, расшвыривая людей как кегли, несся всадник.
Ситуация граничила с безумием. Пускать лошадь в галоп по мокрым, скользким от снега доскам, да еще в такой толчее — преступление против здравого смысла. Огромный вороной жеребец с налитыми кровью белками храпел, разбрасывая пену. Фигура в темном плаще дергала поводья, но было неясно, то ли седок пытается укротить животное, то ли, наоборот, в пьяном угаре гонит его на таран.
Толпа вжалась в перила. Женщина в ярком платке выронила корзину, и расписные яйца брызнули под копыта цветным месивом.
Потеряв сцепление на повороте, лошадь пошла в неуправляемый занос. На меня, подобно черной лавине, надвигался лоснящийся от пота бок. Из раздутых ноздрей бил пар, хриплое дыхание зверя перекрывало шум толпы. Уйти с траектории я не успевал.
Удар казался математически неизбежным. Рефлексы выставили вперед трость — жалкую щепку против полутонны живого веса.
Жесткий удар в плечо буквально выстрелил моим телом в сторону. Пока я летел в грязный сугроб у перил, теряя шляпу и выбивая воздух из легких, краем глаза успел зафиксировать маневр.
Ваня. Немой гигант не стал тратить время на деликатное спасение — он просто вышвырнул меня из зоны поражения, как мешок с ветошью, заняв освободившееся место. Вместо бегства он выбрал атаку.
Использовав инерцию собственной массивной туши, Иван с разворота ударил плечом в шею лошади. Столкновение вышло страшным. Жеребец, и без того едва державшийся на скользком настиле, всхрапнул. Передние ноги подогнулись.
Всадник вылетел из седла, но чудом успел вцепиться в гриву, повисая на шее животного. Лошадь заплясала, высекая искры подковами, однако Ваня уже перехватил повод у самой морды и рывком, достойным медведя, осадил зверя. Вороной замер, дрожа всем телом.
Подниматься пришлось с трудом, морщась от боли в ушибленном боку. Пальто безнадежно испорчено грязью, руки содраны, но это мелочи. Внутри поднималась ярость.
Какой-то идиот, решивший устроить родео в центре столицы, чуть не отправил на тот свет меня, моего человека и половину прохожих.
Пальцы сомкнулись на рукояти подобранной трости, нащупывая скрытую кнопку.
— Ты что творишь⁈ — рявкнул я, вставая. Плевать, кто там в седле, хоть сам Вельзевул. — Людей потопчешь!
Всадник выпрямился, возвращая контроль над ситуацией. Успокаивающее движение руки по шее коня было уверенным и знакомым.
Человек в плаще медленно повернул голову. Капюшон сполз, открывая профиль.
Слова — про полицию, про каторгу, про розги — встали в горле комом. Гнев, бурливший в крови, мгновенно остыл, трансформируясь сначала в изумление, а затем — в странное, даже веселое спокойствие.
Лицо было известно. И эти глаза сейчас смотрели на меня с не меньшим удивлением.
Пересечься в такой день, на грязном мосту, посреди хаоса — вероятность, близкая к нулю. Однако теория вероятности дала сбой.
Всадник смотрел внимательно. Во взгляде мелькнуло узнавание, губы дрогнули в едва заметной усмешке.
Глава 3
Гвалт толпы, сиплый хрип загнанного жеребца, пасхальный перезвон — всё разом померкло. Мы стояли друг напротив друга: я, испачкавшийся ювелир, опирающийся на трость, и она — Екатерина Павловна, любимая сестра императора. В мужском плаще, с растрепанными волосами. В глазах — ни капли страха перед чернью. Узнавание стало для нее пощечиной. Конечно, я же свидетель, лишний зритель ее позора. А где ее охрана?
Резкий рывок капюшона — поздно. Оцепенение толпы спало, уступая место злому любопытству.
— Эй, барчук! Ты чего творишь? — гаркнул бородатый купец, работая локтями. — Чуть народ не подавил!
— Пьяный, поди! — взвизгнула баба в платке. — Ишь, вырядился!
— Квартального! Зовите квартального!
Кольцо сжималось. Пальцы княжны легли на рукоять хлыста, спрятанную в складках плаща. Удар по черни станет катастрофой. Скандал, который взорвет европейские дворы: сестра Александра I, сбежавшая с пасхального приема, хлещет людей на улице.
Попытка выпрямиться и осадить толпу взглядом только усугубила положение. Тонкие черты и аристократическая осанка выдавали породу с головой. Еще секунда — и кто-нибудь глазастый завопит: «Да это ж баба!», а следом прилетит: «Великая княжна!».
Кажется, я пожалею о своем импульсивном поступке, но сейчас другого выбора у меня не было. Пришлось идти ва-банк.
Закрывая ее собой, я набрал полные легкие воздуха и рявкнул, перекрывая шум:
— Ваше благородие! Куда ж вас несет⁈
Толпа затихла. Екатерина вздрогнула, прожигая меня ненавидящим взглядом, но я уже вошел в роль верного слуги, отчитывающего загулявшего барчука. Для нее это конечно же унижение, зато репутация цела,