Церемония катилась по накатанной колее. Обмен кольцами, венцы, монотонные молитвы. Глядя на Екатерину, я отмечал, как закаменели ее плечи. Струна, натянутая до предела разрыва.
Финальный аккорд колокольного звона позволил толпе выдохнуть. Официоз сменился фазой поздравлений, и пестрая процессия потекла в Белый зал.
На возвышении, принимая дары, застыли молодожены и Император. Конвейер из послов, министров и генералов двигался мучительно медленно.
Я включил режим наблюдателя.
Вот французский посол Коленкур. Лакеи сгибаются под тяжестью огромной севрской вазы с портретом Наполеона. Едва заметный кивок Екатерины, приклеенная улыбка. Вазу уносят.
Граф Румянцев. Ларь с мехами. Дорого, богато, тривиально. Екатерина касается соболей кончиками пальцев и тут же отдергивает руку, словно от трупа.
Старая княгиня Голицына с иконой в золотом окладе. Поцелуй образа, пустые глаза.
Скука. Она принимает дань, не видя за предметами сути.
Наконец, подошел мой черед.
Я кожей ощущал, как сотни взглядов сфокусировались на моей фигуре. «Саламандра». Шепот пробежал по рядам.
Поклон Императору. Александр кивнул сдержанно. Взгляд читался легко: «Помню».
Поворот к Екатерине.
Она стояла рядом с мужем. Вид уставший. Однако стоило ей узнать меня, маска скуки треснула. В глазах полыхнул огонь из грязного переулка.
— Ваше Императорское Высочество, — обратился я. — Ваше Высочество, принц Георг. Позвольте преподнести вам дар. От любящего брата, руками вашего покорного слуги.
Я протянул футляры камергеру — этикет запрещал прямой контакт. Но Екатерина, нарушая протокол, сделала властный жест, остановив слугу.
— Дайте мне.
Камергер, сбившись с ритма, передал ей бархатные коробочки.
Она взяла первую. С диадемой. Пальцы легли на бархат. Зал притих, стало тихо.
Екатерина медленно приподняла крышку.
Пойманный гранью луч света от паникадила скользнул внутрь, ударив в камень. Зрачки великой княжны расширились, губы дрогнули в немом вдохе.
В бархатной тени футляра «живая вода» хрустальных капель мгновенно трансформировалась, вспыхнув тревожным багрянцем. Кровь на снегу. Огонь, запертый в ледяную тюрьму. Сквозь обманчиво хрупкую пену проступил несгибаемый каркас.
Сообщение дошло до адресата.
Вместо дежурного подарка она смотрела в зеркало собственной души. «Ты — буря. Но у тебя есть стальной стержень. Ты выстоишь».
Крышка захлопнулась быстро. Ладонь накрыла футляр, защищая от чужих, жадных взглядов. Теперь это ее сокровище, которое она не собиралась делить с толпой.
— Благодарю, — тихо произнесла она, чеканя каждое слово. — Это… то, что нужно.
Взгляд, брошенный на меня был полон благодарности.
Футляры перекочевали в руки личной статс-дамы, минуя общего лакея. Второй, с веером-булавой, она даже не стала открывать. Кредит доверия — колоссальный.
Поклонившись, я отступил. Стоявший за спиной Толстой шумно выдохнул.
— Ну ты даешь, Григорий, — шепнул он. — Что там было? Она же ожила. Будто ты ей заряженный пистолет подарил.
— Может быть, и пистолет, Федор Иванович, — усмехнулся я. — Только очень красивый и в дорогой оправе.
Мы отошли к стене. Внутри разливалась приятная пустота выполненного долга. Я сделал это.
С финальным аккордом официоза зал выдохнул, и образовавшуюся пустоту мгновенно заполнил грохот полонеза. Шелка, мундиры, веера — всё закружилось в отработанном веками ритме. Стартовал бал — кульминация светского сезона, биржа тщеславия, где под звон бокалов заключались самые выгодные сделки.
Отступив в оконную нишу, я наблюдал за этим блестящим муравейником. Шампанское лилось рекой, лакеи маневрировали с подносами, воздух густел от аромата духов и запаха разгоряченных тел.
В центре, под каскадом хрусталя огромной люстры, Александр I поднял бокал. Музыка захлебнулась и стихла.
— Господа! — властный баритон Императора заполнил пространство. — В сей радостный день я жалую сестре и ее супругу Аничков дворец. Пусть он станет их уютным домом в столице, куда они смогут возвращаться из своих трудов в Твери.
Взрыв аплодисментов оглушил. Щедрый, истинно царский жест. Жемчужина на Невском. Правда из тени портьеры подарок виделся иначе. Роскошная, комфортабельная золотая клетка. Фраза «возвращаться из трудов» расставила приоритеты: твое место в Твери, дорогая сестра. Здесь ты гостья.
Екатерина принимала поздравления с тонкой улыбкой. Намек явно был понят.
Я просканировал взглядом ее прическу.
Пусто.
В волосах сверкали бриллианты — старая, проверенная фамильная диадема. Скучная. Мой технический шедевр, остался лежать в бархатном гробу футляра.
Глухое разочарование царапнуло изнутри. Расчет строился на другом. Зная ее дерзость, я ожидал немедленной демонстрации. Выход в круг, вспышка «живой крови» в камнях, всеобщий вздох изумления. Мой триумф и минута славы моего ювелирного дома.
Вместо этого результат бессонных ночей и ювелирных нервов пылился в темноте шкатулок.
— Я, признаться, ждал фейерверка, — констатировал Толстой, экономно пригубив шампанское. — А судя по её лицу в церкви, ты вручил ей как минимум ключи от рая.
— Я вручил ей бурю, Федор Иванович, — тихо ответил я, не сводя глаз с танцующих.
Я вкратце описал заказ «Тверских регалий». Граф присвистнул, оценив сложность.
— Сильно, однако.
Взгляд его уперся в вальсирующую пару.
— Она не надела её по одной простой причине. Катишь умнее нас с тобой. Взгляни на Георга. Сейчас она играет роль покорной жены, тени своего мужа. Твоя диадема уничтожила бы этот хрупкий баланс. Слишком агрессивно. Слишком ярко. Надев её, она окончательно превратила бы принца в мебель на собственном празднике. А правила игры она, при всем своем нраве, чтит. Зачем бить лежачего, если этот лежачий — твой супруг?
Я задумался. Екатерина оставила подарок в коробке не из пренебрежения. Напротив, она присвоила ему слишком высокий статус.
Это оружие, его не носят на балы ради хвастовства. Его расчехляют перед боем.
В голове начала складываться общая картина. Тверь. Въезд нового генерал-губернатора. Провинция, готовая пасть ниц перед столичными гостями. И тут появляется владычица. В короне, горящей огнем. С жезлом-веером, на котором выгравирована карта её владений.
Это будет манифест, декларация власти.
Она приберегла мой подарок для личного бенефиса, для момента, когда сцена будет принадлежать только ей, без брата-императора и мужа-тени.
Умно. Расчетливо. По-царски.
Однако мастеру внутри меня от этого было не легче. Мне требовалась сатисфакция здесь и сейчас. А приходилось сжимать набалдашник трости в тени портьеры.
— Терпение, мой друг, — тяжелая ладонь Толстого легла мне на плечо. — Твой час пробьет. Когда из Твери потянутся гонцы с легендами о «чуде», Петербург локти себе изгрызет.
— Надеюсь, — вздохнул я. — Ждать — самое трудоемкое ремесло.
— Зато барыши самые высокие, — усмехнулся граф. — Идем, промочим горло. Вон тот лакей с подносом явно скучает без дела.
Мы двинулись сквозь толпу, разрезая потоки шелка и бархата.