Я не сильно удивилась тому, что Юлань здесь неуютно. В конце концов, в её теле — часть чужой души, и даже если б это не была часть души госпожи Ма Ша, на территории буддийского храма сестрица будет ощущать дискомфорт. В конце концов, монахи специализировались на том, чтобы отправлять неупокоенные души на перерождение.
Учитывая то место, где находилась эта пагода, это наталкивало на мысль о том, что наш пока безымянный проводник имеет определённый уровень развития. Было бы неплохо понять, какой именно, а также к какому типу монахов-культиваторов относятся те, кто обитает в храме. Разумеется, не все монахи были практиками, но и редкостью это не было. На дорогах Поднебесной можно было встретить и воинов-защитников Вэйто, и путешествующих в поисках священных реликвий — Шэнцзи Сюньличжэ, а вот в пагодах и монастырях, как правило, обитали отшельники либо мудрецы-наставники.
Узкие коридоры, едва освещённые крохотными лампадками, привели нас в Зал Прибежища. Центром его была огромная статуя Будды Шакьямуни в позе «призывания земли в свидетели». И под взглядом статуи, казалось, устремлённым на меня, я ощутила собственную ничтожность для вселенной и мира. Между мной и песчинкой не было большой разницы. Для просветлённого весь мой путь против воли небес в попытке достичь бессмертия, вознесения и становления богом — лишь игра самоуверенной девчонки под присмотром старшего и высшего. Я стряхнула с себя наваждение, поняв, что ещё немного — и буду готова оставить мирское в попытках достичь истинного просветления.
Перед статуей, сначала незамеченный мною, сидел монах-аскет в серой робе, худой и измождённый, перебирая чётки в такт бормотанию семичастной молитвы. Обернувшись, я поняла, что не только на меня Будда Шакьямуни произвёл подобное впечатление, но, кажется, больше всего очистительный эффект храма сказался, как ни странно, на Юлань. Она не отрываясь смотрела на статую, и по её щекам текли крупные слезы. Мне даже стало интересно, что же именно её так впечатлило.
Монах, читающий молитву, замолчал на полуслове и повернулся к нам.— Брат Вэй Фо, ты привёл к нам гостей, — спросил он, и я в очередной раз поразилась тому, каким мощным был его голос, несмотря на сильное истощение тела.— Добродетельные желают отдохнуть у нас, прежде чем продолжить свой путь, — степенно ответствовал наш сопровождающий.
Аскет повернулся к нам, и я едва заметно вздрогнула, поняв, что этот монах лишён глаз.«Жалко», — пронеслось у меня в голове.— Добродетельной не надо жалеть старого монаха. Глаза видели лишь мир; сейчас, лишившись их, я вижу много больше.Я поклонилась.— Я благодарю старейшину за наставление.Аскет лишь улыбнулся.— Добродетельная снисходительна к старому монаху. Впрочем, я не буду задерживать вас, вы устали после долгого путешествия. Брат Вэй Фо проводит вас в кельи, а если у добродетельной будет такое желание, она навестит этого старого монаха, когда отдохнёт, и мы поговорим о величии мира и милосердии Будды.
Кажется, это был непосредственный приказ о том, чтобы мы не задерживались здесь. Поняла это не только я, поэтому Вэй Фо поклонился аскету и двинулся дальше, показывая нам путь к нашим комнатам.
«Комнаты» — это звучало громко. Каждому из нас выделили небольшую келью, в которой помещалась лишь узкая каменная кровать, а за создание уюта отвечали плетёные циновки на полу. Сквозь крохотные окна доносились звуки буддийских сутр, и я не была уверена, что это не те самые сутры, что читал старый аскет.
— Я оставлю благородных отдыхать, — Вэй Фо снова поклонился. — Так как вы прибыли на время после обеда, на кухне вам приготовят скромный ужин, который послушники принесут в кельи. Вы можете оставаться здесь столько, сколько хотите, если на то будет ваше желание.
Закрыв за собой дверь кельи, я оказалась словно отрезана от мира. Это чувство единения с собой было настолько странным и непривычным, что я невольно зябко передёрнула плечами. Впрочем, возможно, в келье было просто прохладно. Несмотря на то, что я несколько продвинулась в своём развитии, защитить себя от внешней жары и холода мне ещё было сложно.
Казалось, что сам воздух пропитан каким-то удивительным ароматом, позволяющим расслабить усталый разум. Да и плотная энергия ци, разлитая в воздухе, как бы намекала на то, что медитация в этом храме может помочь в продвижении по пути бессмертия. Было даже немного обидно, что столь благословенное место занимают монахи, для которых поглощение ци в практике не так важно. Ведь источник их силы — совсем иной, чем у обычного культиватора, и даже чем-то сходный с демоническим. И монахи, и демонические практики черпали силы из страданий других людей. Но если демонические практики сами причиняли эти страдания, то монахи принимали их на себя.
А также их мощь основывалась на принятых обетах. Начиная с базовых — «не убивай», «не лги», «не бери того, что тебе не принадлежит», «сохраняй чистоту тела и души» — и до весьма специфичных. Например, обет молчания. Или обет питаться только подаяниями. Чем больше обетов и чем сложнее было их выдерживать, тем больше силы давалось монаху. Поговаривали даже, что исполнение обетов создаёт вокруг них «барьер заслуг», с которым не могли справиться ни демоны, ни монстры, ни даже демонические практики. Впрочем, монах, нарушивший обет, лишался этой силы мгновенно и полностью. Поэтому среди Поднебесной встречались как странствующие монахи, стремящиеся накопить заслуги, от которых пахло ладаном, так и падшие, перешедшие на сторону демонического культа, сопровождавшиеся запахом тлена и разложения.
Впрочем, в этой пагоде я не ощущала ничего подобного. Я уже собралась было прилечь отдохнуть, как услышала стук в дверь. На пороге стояла Юлань, смотревшая на меня полными слёз глазами и, кажется, пребывающая в отчаянии.— Сестрица, мы действительно должны остаться здесь? — тихо спросила она.Я только кивнула.— Надолго? — продолжила она, глядя на меня умоляющим взглядом. — Мне здесь не нравится. Мне здесь тяжело дышать, всё давит, и эти монахи… Мне плохо, сестрица Лилу, можем мы отправиться домой?
Выглядела Юлань и правда не очень. Была неестественно бледна и тяжело дышала.— Ты можешь попробовать связаться с дедушкой и спросить его мнение на этот счёт, — предложила я, прекрасно понимая, что ожидаемого разрешения Юлань не получит.— Я могу связаться с матушкой, — Юлань буквально расцвела, словно вот-вот получит прощение всех своих проступков. Она прекрасно знала, что матушка ей точно не откажет.— Тогда уж с отцом, — усмехнулась я. — Увы, мнение матушки здесь не играет никакой роли.— Сестрица, ты и правда не